Беспримерно наглое поведение сотрудников GoldbergTrade

2 самых честных брокера бинарных опционов за 2020 год:
  • Бинариум
    Бинариум

    1 место — лидер рейтинга! 100% надежность и честность брокера. Лучший выбор для новичков!

  • ФинМакс
    ФинМакс

    Хороший брокер с большим количеством торговых инструментов!

Теофиль Шарль Ферре (1845-1871)

Теофиль Шарль Ферре

Во второй половине 60-х годов недовольство всех слоев французского общества режимом Второй империи непрерывно возрастало.

Напуганное правительство решило пойти на уступки, надеясь успокоить этим общественное мнение. Весной 1868 г. был опубликован закон о печати, отменивший предварительную цензуру, и закон о собраниях, разрешавший их проведение при условии контроля полиции.

Но эти вынужденные меры только содействовали ещё большему росту популярности республиканских идей, особенно в среде учащейся молодёжи. Республиканская оппозиция широко использовала новые льготы для самых энергичных атак на бонапартовский режим. В столице и в провинции возник ряд газет и журналов, активно пропагандировавших свержение существующего режима. Публицисты-республиканцы стремились как можно ярче и убедительнее обрисовать все преступления бонапартизма, — вышли в свет сочинения Тено, полные огня, напоминавшие народу все подробности декабрьского переворота 1851 г.: «Париж в декабре 1851 г.» и «Провинция в декабре 1851 г.».

Тысячи людей — рабочих, интеллигентов, мелких буржуа, пылавших неугасимой жаждой знания и вдохновлённых ненавистью к империи, устремились на отныне разрешённые народные (публичные) собрания. На них толпились массами. Двадцать лет Париж не слышал живого слова. Произносились горячие речи. Наибольший успех на долю ораторов выпадал в рабочих кварталах.

Среди популярных ораторов этих собраний обращал на себя внимание горячностью и убеждённостью человек небольшого роста, с густой чёрной бородой и бакенбардами, чернота которых резко оттеняла мертвенную бледность его лица, с орлиным носом и в пенсне, скрывавшем чёрные, блестящие, сильно близорукие глаза. Пылкие речи этого оратора, характерная для него порывистая жестикуляция были хорошо знакомы аудитории клубов и общественных собраний: это был 22-летний Теофиль Ферре.

Люди, слышавшие его выступления, могли по достоинству оценить его ум, смелость, веру в революцию. Особенно большой успех имело его выступление у могилы Бодена * . 2 ноября 1868 г. забытая могила Бодена была обнаружена на Монмартрском кладбище и тотчас же стала предметом паломничества и исключительного общественного внимания: чествование памяти этой жертвы бонапартизма было отличным предлогом для антиправительственных манифестаций. Во время одной из таких многолюдных манифестаций на могилу было возложено много венков, произносились горячие речи. Журналист из «Reveil» гневно клеймил империю, и толпа то и дело разражалась криками: «Да здравствует республика!» Другой оратор, выступая от имени народа и молодёжи, заявил, что мщение неизбежно и ждать его уже недолго.

* ( Боден, Жан Батист (1801-1851) — депутат Законодательного собрания, был убит во время бонапартовского переворота 2 декабря 1851 г. на баррикаде улицы св. Маргариты, в предместье Сент-Антуан.)

Вдруг на пьедестале одного памятника появилась знакомая толпе фигура Ферре, с густой растрёпанной шевелюрой и бледным лицом, обросшим чёрными волосами. Подняв вверх сжатый кулак, Теофиль Ферре начал свою речь следующими зажигательными словами, сразу перенёсшими слушателей в атмосферу 1793 г.:

— Да здравствует республика. Конвент в Тюльери. Разум в Соборе богоматери (Notre Dame) * .

Лучшие русскоязычные платформы бинарных опционов:
  • Бинариум
    Бинариум

    1 место — лидер рейтинга! 100% надежность и честность брокера. Лучший выбор для новичков!

  • ФинМакс
    ФинМакс

    Хороший брокер с большим количеством торговых инструментов!

* ( В разгар буржуазной революции (10 ноября 1793 г.) в Соборе Парижской богоматери состоялся праздник Свободы и Разума.)

И в дальнейшем (по словам обвинительного акта процесса членов Коммуны) «на политических собраниях Ферре выделялся своим неистовством и своими безрассудными речами, которые неизменно взывали к памяти 1793 г.»

23 декабря 1868 г. Ферре произнёс пламенную речь, встреченную частыми и бурными аплодисментами. В ней он, между прочим, говорил:

«При Людовике XVI нищета дошла до крайней степени. Когда в присутствии одной негодницы говорили о жалобах народа и о недостатке хлеба, эта несчастная, которую по заслугам убрал эшафот, сказала: «Если у них нет хлеба, пусть они едят печенье». Это была Мария Антуанетта.

Революция 89-го года, к которой привели застой в промышленности и потребность в свободе, пыталась дать рабочим работу; им было поручено выравнять Марсово поле. то самое Марсово поле, которое год спустя было залито кровью расстрелов в интересах буржуазии.

Революция 93-го года, которая была второю и настоящею революцией), дала рабочим работу. Она установила против спекулянтов жестокие наказания. » * .

* ( «Каторга и ссылка» № 5 (90), 1932 г., стр. 93.)

Своим выступлением Ферре хотел подчеркнуть, что годом подлинно великой революции был именно 1793 г., когда была казнена королевская чета, учреждены Комитет общественного спасения и Революционный трибунал.

По своим политическим убеждениям Ферре принадлежал к числу активных бланкистов. Бланкисты, последователи учения коммуниста-утописта Огюста Бланки, вербовали своих сторонников в мелкобуржуазной среде революционно настроенной интеллигенции и студенчества Латинского квартала, но пытались также завоевать влияние среди рабочих. Революционной молодёжи нравилась твёрдая решимость бланкистов возможно скорее поднять восстание, использовать первый представившийся случай для свержения империи. Бланки верил, что сплочённая и дисциплинированная кучка смелых заговорщиков может внезапно захватить власть и, действуя в интересах трудящихся масс, увлечь последних своим героическим примером. Бланки жестоко критиковал эксплуататорский буржуазный строй. Его идеалом было бесклассовое коммунистическое общество.

Маркс и Энгельс высоко ценили Бланки, называя его ещё во время революции 1848 г. пролетарским революционером * . В одном из своих писем Маркс называл Бланки «головой и сердцем пролетарской партии во Франции» ** , а его партию — партией революционного пролетариата. Энгельс считал Бланки единственным человеком, способным возглавить революционное движение во Франции *** .

* ( См. К. Маркс, Ф. Энгельс, Избранные произведения, т. I, стр. 152.)

** ( Roger Garaudy, Les sources francaises du socialisme scientifique, Paris 1949, p. 218.)

*** ( См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XXIV, стр. 384.)

Ленин писал, что Бланки — «несомненный революционер и горячий сторонник социализма» * .

* ( В. И. Ленин, Соч., т. 13, стр. 437.)

Однако, с большим сочувствием относясь к идеям I Интернационала (Бланки присутствовал на Брюссельском конгрессе 1868 г.), Бланки всё же был далёк от истинного понимания идеи пролетарской диктатуры и значения классовой борьбы. Он не был в состоянии подняться до научного материалистического и диалектического понимания общественных явлений. «Бланки, — говорил Энгельс, — по существу — политический революционер; социалист он только по чувству, из сочувствия к страданиям народа, но у него нет ни социалистической теории, ни определенных практических предложений социального переустройства» * .

* ( К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XV, стр. 225. )

Главное заблуждение Бланки и его учеников как революционеров заключалось в том, что они не могли преодолеть традиций тайных организаций и ошибочно полагали, что путём заговорщических методов можно «осуществить социальную революцию». Ленин впоследствии, жестоко критикуя их за это, писал: «Восстание, чтобы быть успешным, должно опираться не на заговор, не на партию, а на передовой класс. Это во-первых. Восстание должно опираться на революционный подъем народа. Это во-вторых. Восстание должно опираться на такой переломный пункт в истории нарастающей революции, . когда всего сильнее колебания в рядах врагов и в рядах слабых половинчатых нерешительных друзей революции. Это в-третьих. Вот этими тремя условиями постановки вопроса о восстании и отличается марксизм от бланкизма» * . Но бланкисты упорно оставались верными своим методам заговора, чем и объяснялись частые провалы их попыток осуществить восстание масс. В середине 60-х годов бланкистская организация оформилась окончательно.

* ( В. И. Ленин, Соч., т. 26, стр. 4-5.)

Маленькая «армия» заговорщиков была построена по принципу строгой конспирации и состояла из «десятков», каждый из которых не знал о деятельности другого десятка. Этой «армией» Бланки управлял, находясь в Брюсселе, через своих ближайших сотрудников — Тридона, Жаклара и Вильнева * .

* ( См. Ch. Da Costa, Les blanquistes, Paris 1912, p. 17.)

Бланкисты боролись за влияние в рабочей среде с другим социалистическим течением того периода — прудонистами, деятелями французских секций I Интернационала. Они осуждали принципиальное равнодушие прудонистов к политической борьбе и стремление их ограничиться защитой только экономических требований. Особую остроту эта борьба приняла в последние годы Второй империи.

Теофиль Шарль Ферре принадлежал к числу наиболее убеждённых и активных бланкистов. Родившись в 1845 г. (по некоторым данным — в 1846 г.) в бедной семье мелкого парижского служащего Лорана Ферре и Мари Ривьер, он рано стал зарабатывать себе на пропитание, служа счетоводом в конторе.

Революционная борьба захватила Теофиля целиком. Бросив контору, он посвятил себя революционной деятельности. Первое время Ферре не принадлежал к кругу «избранных», и Бланки не посвящал его ни в одно из своих крупных предприятий. В нём видели только хорошего оратора, который талантливо пропагандирует бланкистские идеи. Однако очень скоро Ферре завоевал доверие своих товарищей и выдвинулся в первые ряды.

В начале 1869 г. Теофиль Ферре был арестован за нарушение закона о собраниях и посажен на три месяца в тюрьму Сент-Пелажи. Здесь он сблизился с Раулем Риго, Тридоном, Дювалем, Фортеном и другими видными бланкистами. Сообща с Риго Ферре организовал в Сент-Пелажи стачку протеста политических заключённых. Как выяснилось на суде, во время этой стачки из всех окон тюрьмы раздавались крики «Да здравствует республика! Да здравствует гильотина!», пение «Марсельезы» и «Карманьолы».

Не успел Ферре выйти из тюрьмы, как вскоре (в феврале 1870 г.) был снова арестован в качестве одного из обвиняемых по процессу 72 ораторов народных собраний, инсценированному полицией. (Им было предъявлено обвинение в покушении на жизнь императора и в подготовке государственного переворота.) В день объявления войны Пруссии, 19 июля 1870 г., в Блуа начался этот процесс. Ферре вёл себя на процессе крайне смело.

Как только его ввели в зал суда, он, встав на стул, воскликнул, обращаясь к судьям:

«Перед такими людьми, как вы, не защищаются. Прикажите отвести меня обратно в камеру. Я не в состоянии преодолеть чувство омерзения, которое охватывает меня, когда я слушаю ваши прения. Раз вы уже держите нас в своих руках, — убейте! Я даю вам хороший совет. Скоро придёт ваша очередь, — и тогда вы найдёте в нас людей с хорошей памятью!» * . Ферре заявил, что отказывается давать показания и принимать участие в процессе.

* ( Gaston Da Costa, La Commune vecue, v. II, Paris 1904, p. 142. )

Ферре был удалён из зала заседания. На предупреждение председателя, что его снова приведут в суд, он бросил: «Меня принесут!» * .

* ( «Каторга и ссылка» № 5 (90), 1932 г., стр. 95.)

Несмотря на вызывающее поведение Ферре, суду пришлось его оправдать ввиду полного отсутствия улик.

Империю свергли, но ещё рано было успокаиваться: — вглубь разорённой Франции вторгся враг. Французские армии терпели поражение.

После 4 сентября 1870 г. вернувшийся во Францию Бланки стал издавать газету «La Pttrie en danger» («Отечество в опасности»), призывавшую к обороне отечества и поддержке правительства Национальной обороны. Однако Бланки под давлением народных масс вскоре понял, что совершил большую ошибку, настаивая на поддержке этого капитулянтского правительства «либеральных пройдох». Народ не верил больше правительству Трошю и требовал решительных мер борьбы с врагом. В каждом округе для контроля над действиями властей создались «наблюдательные комитеты». Постепенно приобретало всё большую и большую популярность требование избрания Парижской Коммуны.

6 января 1871 г. делегация 20 округов Парижа (прудонисты, бланкисты, левые республиканцы) опубликовала так называемую «Красную афишу», в которой были выражены требования рабочего, республиканского Парижа, обеспокоенного пассивностью правительства в минуту столь грозной опасности. Афиша решительно осуждала правительство и военное руководство и требовала создания Коммуны, которая по-революционному провела бы все меры, нужные для борьбы с осаждавшим Париж неприятелем.

«Выполнило ли свою миссию правительство, которое обязалось 4 сентября организовать национальную оборону? Нет, не выполнило. В Париже 500 тысяч бойцов, а осаждающих пруссаков — 200 тысяч. Наши же правители, вместо того чтобы отливать пушки и изготовлять оружие, занимались только переговорами. Они оставили бонапартистов на занимаемых ими местах, а республиканцев сажали в тюрьмы. Своей медлительностью, нерешительностью и инертностью они привели нас к краю пропасти, они не умели ни управлять, ни сражаться, хотя в их распоряжении были все ресурсы, материалы и люди. Военное командование носит ещё более жалкий характер. Если в людях Ратуши сохранилась хоть капля патриотизма, их долг — удалиться, дать парижскому народу возможность самому позаботиться о своём освобождении».

«Красная афиша» заявляла, что отныне «муниципалитет, или Коммуна (каким бы именем её ни называли), является единственным спасением народа от гибели», что ещё не поздно принять решительные меры, чтобы избегнуть позорной капитуляции. Эти меры:

Всеобщая реквизиция! Бесплатные пайки! Массовая вылазка!

«Уступите место народу! Место Коммуне! — Делегаты двадцати округов Парижа» — так заканчивалась «Красная афиша» * .

* ( G. Bourgin, La Commune de Paris et comite central (1871), «Revue historique», Paris 1925, t. 150, p. 10-11.)

Среди 130 подписей значилась подпись Теофиля Ферре.

Теофиль Ферре служил в 152-м батальоне Национальной гвардии и входил в состав комитета бдительности XVIII округа (Монмартра). «Население Монмартра и Бельвиля, — писала коммунарка Луиза Мишель, — их мэрии, наблюдательные комитеты и клубы были пугалом для «людей порядка».

В наблюдательных комитетах собирались люди, безусловно преданные революции, которым не страшна была смерть. Там закалялось их мужество» * .

* ( Луиза Мишель, Коммуна (Из воспоминаний), М.-Л. 1926, стр. 56.)

Зорко следя за подозрительными махинациями мэров и некоторых депутатов Национального собрания, стремившихся разоружить парижских рабочих, Ферре успел разоблачить один из этих манёвров: монмартрский мэр Клемансо незадолго до 18 марта привёл на пост улицы Розье депутата Национального собрания Шельше и почти добился согласия часовых 61-го монмартрского батальона на добровольную передачу орудий Шельше (под тем предлогом, что тот якобы «бывший офицер Национальной гвардии») при условии, если последует на это распоряжение правительства. Обрадованный Клемансо весь вечер безуспешно разыскивал нужных ему членов правительства, чтобы с их помощью организовать получение орудий. Однако члены комитета бдительности XVIII округа во главе с Ферре (Ферре, Жаклар, Дерер, Ж.-Б. Клеман), узнав о ведущихся переговорах, явились на пост 61-го батальона и категорически запретили отдавать пушки * .

* ( См. Frank Jellinek, The Paris Commune of 1871, London 1937, p. 101-102.)

В ночь с 17 на 18 марта, ещё до рассвета, 40 батальонов линейных солдат под командой генералов Винуа, Леконта, Патюреля, Фарона двинулись на холмы рабочих окраин Парижа (Монмартр, Бельвиль) и захватили пушки, принадлежавшие Национальной гвардии. Лишь только рассвело, поднялась тревога. Ферре вместе с членами комитета бдительности, сформировав колонну и вооружившись, немедленно выступили против солдат генерала Леконта. Как известно, солдаты отказались стрелять в народ и при восторженных криках толпы стали брататься с рабочими. То же произошло и в других местах; ошеломлённые неудачей генералы и часть солдат обратились в бегство. Победа рабочих была неожиданной и полной. Её возвестил громовой салют отбитых народом пушек.

Центральный комитет Национальной гвардии спешно назначил командиров легионов (Дюваля — в XIII и V округах, Анри — в XIV, Варлена — в XVII), одновременно батальонам XVII и XVIII округов был дан приказ овладеть Вандомской площадью.

В то время как Варлен (XVII округ) немедленно решил выполнить приказ, Бержере (XVIII округ) колебался это делать; потребовалось настойчивое вмешательство Ферре, бывшего тогда председателем Монмартрского комитета, чтобы монмартрские и батиньольские федераты соединились и спустились к улице Бланш, на шоссе д’Антэн. К девяти часам вечера они овладели Вандомской площадью и зданием Генерального штаба.

К полудню того же дня весь XI округ был целиком в руках восставших.

Тем временем генералы Леконт и Клеман Тома, которые были арестованы и заключены в Шато-Руж (на Монмартре), тщательно охранялись капитаном Национальной гвардии Симоном Майером. Мэр Клемансо, надеявшийся ещё спасти генералов, дал Майеру соответствующие инструкции об их охране. Неожиданно был получен приказ Центрального комитета о переводе обоих генералов на улицу Розье. (Очевидно, не доверяя мэру, Комитет решил отправить арестованных в более надёжное место, чтобы сохранить их в качестве заложников).

Согласно приказу Центрального комитета генерала Леконта и других арестованных офицеров повели в дом № 6 на улице Розье (где разместился 61-й батальон Национальной гвардии). В толпе, окружавшей конвой с арестованными, находилось много солдат, бывших подчинённых генерала Леконта. Появление его вызвало шумное выражение ненависти среди них.

Озлобление толпы достигло кульминационного пункта, когда в комнату дома № 6, где уже находился Леконт, был приведён генерал Клеман Тома. В прошлом организатор июньской бойни 1848 г., Клеман Тома, будучи главнокомандующим Национальной гвардии, в течение долгого времени преследовал рабочие батальоны. Незадолго до 18 марта он строил планы «покончить с цветом парижской сволочи» * .

* ( См. К. Маркс, Ф. Энгельс, Избранные произведения, т. I, стр. 470-471.)

Увоз пушек версальцами с монмартрских холмов 18 марта

Клемана Тома задержали на площади Пигалль в ту минуту, когда он, переодетый, следил за восставшими. Появление Тома послужило толчком к взрыву стихийного народного гнева.

— Негодяй! — крикнул один рабочий. — Ты нас расстреливал, ты ссылал нас в июне 1848 г.! Ты называл нас трусами во время осады!

Смерть ему! Смерть! — раздались крики * .

* ( См. Louis Fiaux, Histoire de la guerre civile de 1871, p. 74-75.)

Его тут же вытащили из дома и расстреляли у стены, После этого наступила очередь Леконта, которому солдаты бросили обвинение в жестоком обращении, в том, что он отдал утром приказ стрелять в народ. Несмотря на попытки некоторых защитить Леконта, он был также расстрелян.

Во время переговоров Центрального комитета с саботировавшими выборы в Коммуну мэрами и депутатами (между 18 и 26 марта) Ферре проявил огромную настойчивость и решительность. 20 марта по настоянию его и бланкиста Эда Комитет 20 округов принял решение о том, что Центральный комитет Национальной гвардии не имеет права слагать с себя военную власть и гражданские полномочия, как того требовали мэры и депутаты, заявившие, что единственными носителями власти являются они.

На следующий день Комитет 20 округов постановил оказать энергичное содействие Центральному комитету Национальной гвардии и как можно скорее приступить к выборам Коммуны. Для осуществления этого Комитет избрал 10 делегатов, в том числе Теофиля Ферре.

Избранный в Коммуну от XVIII округа большим количеством голосов (13784 голосами), Ферре во время первых заседаний исполнял обязанности секретаря. 29 марта Ферре (вместе с Риго, Асси, Курне и тремя другими членами) был избран в состав Комиссии общей безопасности и с этого момента целиком посвятил себя осуществлению одной из важнейших функций пролетарской власти — функции подавления контрреволюции, беспощадного искоренения и разоблачения всех происков её агентов. Непреклонность и принципиальная твёрдость Теофиля Ферре в осуществлении этой задачи неоднократно вызывали ярость и осуждение не только сторонников Версаля, но и колеблющейся, мягкотелой среды мелкобуржуазных демократов.

Ферре с первых же дней после выборов отдался работе в Комиссии общей безопасности. В его распоряжении оказался богатейший материал, позволявший разоблачить тёмные махинации бонапартистских пособников, агентов и провокаторов. Это были знаменитые «Кабинетские архивы» префектуры полиции. В многочисленных (до 117 тысяч) папках этих архивов хранились «дела» и характеристики разных общественных деятелей, революционеров и ораторов народных собраний. Такие же архивы, касающиеся провинции, имелись в министерстве внутренних дел. Материалы представляли большой интерес для Комиссии.

Особенно ошеломило членов Комиссии необычайное открытие: некоторые члены их организации, пользовавшиеся общим доверием, оказались провокаторами, как, например, бланкист Жозеф Рюо, бывший каменотёс и угольщик, осуждённый при империи и считавшийся в кругу товарищей честным республиканцем. Такими же провокаторами оказались Грефф, член Коммуны Бланше (бывший капуцин и политический агент), Эмиль Клеман, Ларжильер (первые два и Рюо были в период Коммуны расстреляны, остальным удалось уцелеть, хотя они и были разоблачены). Однако в рядах Коммуны были люди, не умевшие понять и оценить всей важности революционных мер, предпринимавшихся Комиссией в целях борьбы с контрреволюцией. Враги Коммуны (а также члены «меньшинства» Коммуны) обвиняли Ферре в «излишней подозрительности», в чрезмерной жестокости, друзья — в чрезмерной близорукости и недостаточно умелой борьбе с контрреволюцией. Многие члены Коммуны, считавшие себя социалистами (например, Артур Арну), не в состоянии были понять значение и необходимость твёрдости и непреклонности в отношении врагов революции. Против правильной политики Ферре и Риго (впоследствии прокурора Коммуны) они выступали с сентиментальными доводами, но последние продолжали упорно отстаивать свою линию поведения.

Ещё на заседании Коммуны 8 апреля, споря с Риго и Ферре и защищая жизнь священников, которых Коммуна рассматривала как опасных политических преступников, Верморель утверждал: «Наша цель заключается не в том, чтобы проливать кровь версальцев и заложников, а в том, чтобы воспрепятствовать пролитию нашей крови». Ферре и другие члены Комитета энергично возражали против этого, указывая на то, что священники — опасные пропагандисты вражеского лагеря.

Характерное столкновение произошло на заседании Коммуны 24 апреля 1871 г. по вопросу, следует ли разрешить членам Коммуны свободное посещение политических заключённых. Ферре горячо возражал против этого; в случае принятия этого постановления Ферре решил подать в отставку.

«Социалист» Артур Арну требовал отмены одиночного заключения, как меры, противной революционному государству.

Несмотря на протесты, большинство приняло решение о праве членов Коммуны посещать заключённых. Тогда Ферре и Риго сложили свои полномочия членов Комиссии общей безопасности. Однако вскоре они были переизбраны и вынуждены были остаться * .

* ( См. «Протоколы Парижской Коммуны», т. I, стр. 231, 233.)

Коммуна с первого до последнего дня была опутана такой сетью шпионажа, предательства, заговоров, что Ферре и Риго, несмотря на всю свою энергию, сумели раскрыть только немногие из них, например, «заговор трёхцветных повязок», заговор Камюса, Люллье и др. * . Директор телеграфа Тревес передавал ложные телеграммы; шпионажем занимались штабные офицеры военного министерства, офицеры Национальной гвардии, подкупленные Версалем, и версальские агенты, сумевшие пробраться к высшим командным постам Национальной гвардии (Шарпантье, Домалеи, Лапорт, Барраль-де-Монто, Францини и др.), но вредительская их деятельность оставалась неизвестной Комиссии общей безопасности. Широко практикуя метод подкупа, агенты Тьера безнаказанно организовали ряд диверсионных актов (например, взрыв пороховой фабрики на улице Рапп, повлёкший множество жертв, и др.).

* ( «Заговор трёхцветных повязок» (как и другие аналогичные заговоры, организованные в Париже разными шпионскими группами) имел целью организацию «Варфоломеевской ночи» — вторжение версальских войск в Париж и кровавую расправу с коммунарами. С этой целью коммерсант Ланье (впоследствии арестованный по приказу Ферре) предпринял массовую фабрикацию опознавательных нарукавных повязок. Заговор был раскрыт благодаря случайности: одна работница, шившая повязки, по наивности отправилась в Ратушу просить, чтобы ей заплатили за работу; она не подозревала истинного назначения повязок и полагала, что это — заказ Коммуны.)

Многого сумела добиться Комиссия общей безопасности в деле организации порядка в Париже. «Коммуна каким-то чудом преобразила Париж! — писал Маркс. — Распутный Париж Второй империи бесследно исчез. С февраля 1848 г. улицы Парижа впервые стали безопасными, хотя на них не было ни одного полицейского» * .

* ( К. Маркс, Ф. Энгельс, Избранные произведения, т. I, стр. 487.)

Ферре был душой Комиссии. «Он внушал уважение своей честностью и аккуратностью, — вспоминал ближайший его сотрудник по префектуре полиции П. Катлэн, начальник полиции безопасности, — и страх — своей страстной и ярой преданностью революции. Я никогда не видел, чтобы он, как многие другие, опьянялся властью, пользуясь ею для угнетения слабых, зато он часто проявлял беспощадную суровость в отношении людей, злоупотреблявших своими полномочиями. Он способен был убить человека, но убить в том случае, если бы счёл это полезным для торжества своих идей».

Катлэн вспоминает один случай, когда в его кабинет ночью ворвалась в сильном возбуждении группа национальных гвардейцев, угрожая ему оружием. Благодаря самообладанию и при содействии нескольких агентов ему удалось их успокоить и обезоружить. После бессонной ночи Катлэн разыскал Ферре и, убеждённый, что эта попытка арестовать его была совершена по приказу Ферре, стал упрекать его. «Молча Ферре устремил на меня взор своих чёрных глаз и, когда я успокоился, просто сказал мне: «Гражданин, в этой истории я не замешан, и вы хорошо сделали, что защищались, так как я вас ни в чём не подозреваю. Если бы я намерен был вас наказать за измену, я бы никому этого не поручал и собственноручно убил бы вас». Признаюсь, — заканчивает рассказ Катлэн, — при этих словах я почувствовал страх перед этим человеком» * . Тот же Катлэн свидетельствует, что при нём Ферре дважды отдавал приказ о расстреле. В обоих случаях речь шла об уголовных преступниках и бандитах, которые, проникнув в ряды Национальной гвардии, совершали убийства, грабежи и изнасилования.

* ( P. Cattelain, Memoires inedits du chef de la sflrete sous la Commune, Paris 1871, p. 115-120.)

«Расстреляйте этих мерзавцев, которые позорят Коммуну», — сказал мне Ферре * . Катлэн, однако, не расстрелял их, а отправил на передовые позиции.

* ( P. Cattelain, Memoires inedits du chef de la sflrete sous la Commune, Paris 1871, p. 117, 120.)

В вопросе о создании Комитета общественного спасения Ферре проявил принципиальную твёрдость. Как бланкист, он был сторонником революционной диктатуры, хотя и в узком, чисто бланкистском понимании. Поэтому он обычно голосовал вместе с якобинско-бланкистским «большинством». На голосовании 1 мая 1871 г. Ферре подал голос за создание Комитета общественного спасения и мотивировал это следующим образом:

«Я принял от своих избирателей императивный мандат; я полагаю, что в соответствии с моими выступлениями и обязательствами будет логичным голосовать за Комитет общественного спасения» * .

* ( «Proces-verbaux de la Commune», v. II, p. 33.)

1 мая Ферре был назначен одним из заместителей прокурора Коммуны одновременно с Гастоном Да Коста, Мартенвилем и Гюгено, а две недели спустя — делегатом при бывшей префектуре полиции (с освобождением от должности заместителя прокурора). Эти назначения дали Ферре возможность более самостоятельно и интенсивно развернуть свою деятельность по борьбе с контрреволюцией.

В борьбе с многочисленными врагами революции, тайными и явными, Комиссия общей безопасности проявила недостаточную прозорливость и твёрдость, отражая чересчур великодушную и гуманную политику всей Коммуны в целом. Это чрезмерное великодушие пролетариата, который, вместо того чтобы «истреблять своих врагов. старался морально повлиять на них» * , часто осуждал Ленин, указывая, что оно было одной из причин гибели Коммуны. Говоря о необходимости подавления сопротивления буржуазии в момент захвата власти рабочим классом, Ленин писал: «Для Коммуны это было особенно необходимо, и одна из причин ее поражения состоит в том, что она недостаточно решительно это делала» ** .

* ( В. И. Ленин, Соч., т. 13, стр. 438.)

** ( В. И. Ленин, Соч., т. 25, стр. 391.)

Общая ошибочная линия Коммуны — неуместное великодушие, снисходительность и доверчивость, неоднократно проявлявшиеся ею по отношению к врагам, — несомненно отразилась и на действиях Ферре.

И именно за это следует упрекнуть Коммуну и её Комиссию общей безопасности. Декрет от 5 апреля об аресте заложников и казни их в ответ на зверства версальцев долгое время существовал только на бумаге. Через полтора месяца этот декрет был вновь подтверждён, но опять-таки не приведён в исполнение!

Между тем вначале твёрдая политика Коммуны произвела впечатление в Версале, и расстрел пленных временно прекратился. Но как только в Версале стало известно, что пощажены даже шпионы-жандармы, захваченные переряженными в национальных гвардейцев, и полицейские, схваченные с зажигательными снарядами, снова начались массовые расстрелы пленных коммунаров. И только 24 мая, когда большая часть Парижа была уже в руках вторгшихся версальцев, пачками расстреливавших тысячи невинных людей, — только тогда Ферре решился уступить требованиям возмущённых рабочих, доведённых до отчаяния бесчеловечностью версальцев! Только тогда он решился отдать приказ о расстреле заложников.

Пленные коммунары в Версале

21 мая вечером версальцы ворвались в город и начали свою зверскую расправу. В тот же вечер в кабинете Ферре собрались работники прокуратуры Коммуны во главе с Риго. Наибольшую выдержку посреди всеобщего смятения, вызванного вестью о появлении версальцев в Париже, проявили Ферре и Риго. Риго, поддержанный Ферре, заявил, что было бы лучше всего запереться в Ситэ — старейшей части города, взорвать мосты и продолжать борьбу до конца. 22 мая утром состоялось последнее заседание Коммуны, на котором было принято постановление, что члены Коммуны должны направиться в свои округа, чтобы организовать защиту.

К числу лиц, которые не хотели сложить оружие и до последней минуты продолжали сражаться с врагом, принадлежал и Ферре. 24 мая, после того как погиб другой член Комиссии общей безопасности, прокурор Коммуны — Рауль Риго, Ферре остался одиноким «стражем революции». Ночь с 23 на 24 мая Ферре провёл с друзьями в помещении Комиссии общей безопасности. Утром 24-го пришлось спешно эвакуироваться из здания. Ферре направился в мэрию XI округа. Несколько позже делегаты, выделенные толпой, явились к Ферре с требованием привести в исполнение декрет 5 апреля. Ферре подписал приказ о казни шести заложников, не указав, однако, при этом их имён. Приказ, адресованный директору тюрьмы Ла-Рокетт Франсуа, вручается Фортэну (следователю прокуратуры), который вместе с делегатами возвращается на площадь.

Участник Коммуны Вильом описывает так этот момент: «Фортэн вскочил на скамейку:

— Кто пойдёт со мной? — кричит он. — Вот приказ расстрелять шесть заложников — в ответ на расстрел у Мадлен шести человек из 66-го батальона.

— Все! Все!- отвечает толпа.

Впереди всех пожарный в каске. Он будет стрелять первый.

— Я! Я! — кричит он. — Они убили моего брата.

В короткое время Фортэн окружён шестью десятками людей. Две трети из них принадлежат к 66-му батальону. Бегом устремляются они к тюрьме» * .

* ( Максим Вильом, В дни Коммуны (Записки), Л. 1925, стр. 52-53.)

Когда толпа узнала, что среди шести имён, выбранных Франсуа для расстрела, нет архиепископа, она хором потребовала: «Архиепископа! Подайте нам архиепископа!»

Относительно арестованного архиепископа Дарбуа с Версалем давно велись переговоры. Коммуна предлагала освободить архиепископа в обмен на Бланки, но Тьер умышленно затягивал переговоры и отмалчивался. Этот холодный и хитрый политик считал, что расстрел коммунарами архиепископа будет гораздо полезнее для дела «партии порядка» и успешной борьбы с Коммуной, чем освобождение Бланки. По мнению Тьера, освобождение Бланки было бы равносильно тому, чтобы послать Коммуне на помощь целый армейский корпус. Тьер намеренно пожертвовал архиепископом, чтобы иметь предлог для своей кровавой расправы с десятками тысяч парижских пролетариев. На просьбу Фортэна, обращенную к директору тюрьмы, вычеркнуть из списка одного и дать взамен архиепископа, последний ответил, что у него нет на это приказа. «Я не выдам его без особого распоряжения», — добавил он. Решено было вернуться в мэрию, с тем чтобы получить подпись Ферре. Когда ему сообщили требование людей, Ферре, не говоря ни слова, «. своим ровным почерком бывшего клерка прибавил внизу смертный приговор прелату: «И в том числе архиепископа»» * .

* ( Максим Вильом, В дни Коммуны (Записки), Л. 1925, стр. 56.)

Приговор был приведён в исполнение. Вернувшись в мэрию, Фортэн в присутствии П. Лиссагарэ и А. Эмбера * рассказал о совершившемся Ферре. По просьбе последнего Фортэн торопливо набросал следующий протокол:

* ( Эмбер — один из редакторов газеты «Pere Duchene» в 1871 г.)

«Сегодня, 24 мая 1871 г., в 7 часов вечера, во исполнение декрета Парижской Коммуны от 5 апреля о заложниках, в тюрьме Ла-Рокетт расстреляны следующие лица:

Дарбуа, бывший парижский архиепископ;

Дегерри, бывший кюрэ церкви Мадлен;

Бонжан, бывший вице-президент Сената Империи;

Клерк, Аллар и Дюкудрэ, бывшие отцы-иезуиты.

Делегат Коммуны Эмиль Фортэн».

Утром того же дня Ферре, находясь в здании префектуры полиции, вокруг которого уже пылал пожар, и почти окружённый версальцами, отдал приказ: «Взять из депо арестованных, имена которых следуют, и расстрелять их». В числе четырёх, подлежащих расстрелу, был версальский агент Вейссе, который был подослан к генералу Коммуны Ярославу Домбровскому с целью подкупа. В отношении остальных заключённых Ферре распорядился освободить их, при условии если они будут драться с версальцами. Это были осуждённые за незначительные проступки (около 450 человек). Реакционно настроенная администрация тюрьмы, воспользовавшись распоряжением Ферре и общим смятением, выпустила всех их на свободу.

В субботу 27 мая было уже ясно, что всё потеряно. В руках коммунаров из всего огромного Парижа осталось только несколько улиц XI и XX округов. 200 коммунаров защищали кладбище Пер-Лашез и после разрушения снарядами главных ворот продолжали драться, укрывшись за могилами и памятниками. Шёл проливной дождь. Днём Ферре в последний раз посетил тюрьму Ла-Рокетт, где ещё сидели 315 заложников, и приказал их освободить.

Сражение на кладбище Пер-Лашез

В последнюю ночь «кровавой недели» (с 27 на 28 мая) мэрия XX округа являлась центром сопротивления героических коммунаров. Ла Виллет ярко пылает. По-прежнему идёт дождь. В мэрию XX округа стекаются отовсюду раненые коммунары, но там нет ни врачей, ни перевязочного материала, ни лекарств. Всюду хаос и смятение. Только 6 или 7 членов Коммуны находятся здесь, измученные и обессиленные: Ферре, Варлен, Ранвье, Журд и другие.

Утром 28-го версальцы продвигаются вперёд, чтобы покончить с последними защитниками Коммуны. «Небольшой отряд под предводительством Варлена, Ферре, Гамбона, с красными шарфами вокруг пояса и с шаспо на плечах, спускается по улице Де-Шам и выходит на бульвар XX округа. Огромного роста гарибальдиец несёт большое красное знамя. Они входят в XI округ. Варлен и товарищи его идут на защиту улицы Фобур-дю-Тампль и улицы Фонтен-о-Руа.

. В 11 часов у федералистов уже почти нет пушек, и две трети армии их окружают. Версальская артиллерия бомбардирует их до тех пор, пока федералисты не растрачивают всех своих снарядов. Послав последнюю пулю, они бросаются на штыки, которые их окружают со всех сторон. » * .

* ( Э. Лиссагарэ, История Коммуны 1871 года, стр. 309.)

С беспримерным мужеством и самообладанием Ферре руководил до конца обороной последних позиций коммунаров и дрался, пока хватило патронов. Но вот последняя баррикада взята. Отчаянное, героическое сопротивление сломлено. Ферре удаётся скрыться, ускользнуть из рук версальцев.

«На коммунаров надо устроить охоту! Это бандиты, которые сами себя поставили вне законов гуманности!» — взывала газета «Le Bien Public» («Общественное благо»).

«Мы должны обложить, как диких зверей, тех, кто попрятался, — беспощадно, но с твёрдостью!» («Figaro»).

Не будучи в состоянии поймать Ферре, версальские власти выместили всю свою злобу на его родных — родителях, сестре и братьях, которые скромно жили в маленькой квартирке парижского предместья Леваллуа-Перре.

Однажды утром дома оставались только мать Теофиля (отец ушёл на работу) и больная сестра его Мари, которую мучила жестокая лихорадка. Внезапно в дверь ворвалась целая орава полицейских агентов и шпиков.

«Сыщики набросились на старуху Ферре, — рассказывает Одисс Баро, — и засыпали её вопросами, требуя, чтобы она указала место, где скрывается её сын.

Она утверждает, что ничего не знает об этом, но что если бы и знала, нельзя требовать от матери, чтоб она выдала собственного сына.

Настояния версальцев удвоились, они поочерёдно подступали к ней то с лаской, то с угрозой.

— Арестуйте меня, если хотите, но не могу же я сказать то, чего не знаю! Не будете же вы так жестоки, чтобы отрывать меня от постели моей больной дочери. «

Один из агентов заявил:

«- Так как вы не желаете сказать нам, где ваш сын, мы уведём вместо него вашу дочь.

Тщетны все её мольбы и слёзы. Больную заставляют подняться и одеться, несмотря на то, что это грозит её жизни.

— Мужайся, мама, — говорит Мари, — не беспокойся, у меня хватит сил, это ничего: меня должны будут отпустить» * .

* ( См. Луиза Мишель, Коммуна, стр. 174-175.)

Старуха-мать не выдержала такого сурового испытания: она начала бредить, произносить несвязные фразы. Версальские агенты не отходили ни на минуту от обезумевшей женщины, прислушиваясь к каждому её слову. С её уст случайно среди обрывков слов сорвалось название улицы «Сен-Совер». Мать бессознательно выдала собственного сына!

«Увы! Этого достаточно, — заканчивает Баро свой грустный рассказ. — Двое агентов остаются караулить дом Ферре, а другие во всю прыть бегут заканчивать своё дело. Улицу Сен-Совер окружают, обыскивают каждый дом: Теофиль Ферре арестован.

Через неделю после страшной драмы. храброй девушке вернули свободу. Но ей не могли вернуть её матери, которая сошла с ума и вскоре умерла в больнице для умалишённых при приюте св. Анны» * .

* ( См. Луиза Мишель, Коммуна, стр. 174-175.)

Вскоре был арестован отец Ферре. Он просидел в тюрьме вплоть до расстрела сына.

7 августа 1871 г. начался процесс членов Коммуны. Ферре и его семнадцать товарищей предстали перед 3-м Военным трибуналом, председателем которого был полковник версальской армии Мерлен, а обвинителем — батальонный командир Гаво, только что вышедший из психиатрической больницы.

Триста мест в зале суда было отведено для членов реакционного Национального собрания, 2 тысячи мест — для «избранной публики». Так как Ферре отказался от защитника, председатель назначил ему официального защитника — Маршана. В обвинительном акте перечислялись все «преступления» Ферре, который характеризовался как «пылкий, неутомимый революционер», имеющий «очень плохое политическое прошлое» * . Ферре знал, что «суд» над ним фактически сведётся к грубой фальсификации правосудия, к акту насилия, который приличия ради нужно будет только облечь в соответствующие формальные рамки, и заранее решил наотрез отказаться от всякого участия в прениях. Впрочем, в течение процесса у него иногда истощалось терпение, и тогда он гневно реагировал на какую-нибудь новую клеветническую выдумку. В самом начале он обратился к суду со следующим заявлением: **

* ( «Le.proces de la Commune. Comptes-rendus des debats du conseil de guerre. 3-me conseil de guerre a Versailles». Paris «1871», p. 4.)

** ( См. Gaston Da Costa, La Commune, vecue, v. II, p. 55-56.)

«Господам членам 3-го Военного трибунала.

Принимая во внимание, что я имел честь быть избранным членом Парижской Коммуны тринадцатью тысячами семьюстами голосами XVIII округа; что я принял этот мандат, и моим долгом было честно его выполнять; что Коммуна пала, её члены убиты или арестованы, а характер их личностей, их действий, их учения и намерений сознательно извращён и истолкован самым лживым и гнусным образом; принимая во внимание, что главные вожди Парижской Коммуны, убитые, арестованные или вынужденные скрываться, были предметом самой недостойной клеветы и не имели возможности доказать истину и заклеймить клеветников; принимая во внимание. «

Но тут представитель версальского правительства вышел из себя и резко перебил его:

— Немыслимо, чтобы Трибунал продолжал слушать подобное восхваление Коммуны обвиняемым. Этого ещё недоставало! Выступление Ферре было прервано.

Как и ожидал Ферре, суд и обвинитель вели себя нагло и крайне пристрастно, нисколько не считаясь с юридическими нормами.

Не следует забывать, что многое из того, что мы теперь знаем, не было тогда известно 3-му Военному трибуналу. Показания свидетелей на суде были явно неудовлетворительны, сбивчивы и путанны, несмотря на специальный их подбор (в качестве свидетелей были вызваны вопреки закону уголовные преступники, содержащиеся в тюрьме, и люди с весьма сомнительной репутацией). Одной из задач обвинения было доказать, что Ферре «лично присутствовал» 24 мая при казни архиепископа и прочих пяти заложников, чего в действительности не было. Но выступавшие перед судом свидетели отрицали это или ссылались на «слухи», на чужие слова; даже те, кто раньше давал такого рода показания, сейчас изменили их, некоторые не могли опознать Ферре на скамье подсудимых (например, тюремные надзиратели Кабо, Мюллер, арестант-вор Вальтье, указавший вместо Ферре на Люллье, сидевшего на скамье подсудимых, и др.). Только арестант Коста (жулик, посаженный за подделку векселя) уверял и клялся, что Ферре «привёл в тюрьму карательный взвод».

Не будучи в состоянии доказать участие Ферре в казни 24 мая, обвинитель выдвинул новую версию — о том, что Ферре весь этот день провёл в мэрии XI округа (на площади Вольтера) и там на месте производил массовые расстрелы. Это лживое показание дал коммерсант-оружейник Ланье, который был арестован Коммуной по делу о «заговоре трёхцветных повязок», допрашивался Ферре и потому питал к нему лично сильнейшую ненависть. Несмотря на резкий протест возмущённого этой ложью Ферре, Ланье продолжал расписывать сочинённые им подробности расстрела. Но целый ряд свидетелей — служащих мэрии XI округа, работавших там с утра до вечера безвыходно, дали убедительные доказательства того, что рассказ о мнимых «массовых расстрелах» вымышлен с начала до конца (показания Майе, Кутана и Мартина). Обвинение и в этом пункте провалилось.

«Теперь для нас нет никаких сомнений, — пишет Гастон Да Коста в своей книге о Коммуне * , — что Ферре был главным действующим лицом в этой драме (то есть в казни заложников 24 мая. — А. Л.), но важно, с юридической точки зрения, что тогда, в августе 1871 г., 3-й Военный трибунал не имел, осуждая Ферре, никаких доказательств его виновности».

* ( Gaston Da Costa, La Commune vecue, v. II, p. 54.)

В своём стремлении обвинить во что бы то ни стало Ферре суд не погнушался даже явной фальшивкой: на суде была предъявлена записка, написанная якобы рукой Ферре, следующего содержания:

«Гражданин Люсэ. Немедленно прикажите сжечь министерство финансов и после этого присоединяйтесь к нам.

Подделка мнимой записки Ферре была настолько грубой и неуклюжей, что обвинение заранее поспешило предупредить: почерк записки не похож на почерк обвиняемого, так как «Ферре намеренно исказил свою обычную манеру писать». Это жульническое «передёргивание карт» заставило Ферре заговорить. Пытаясь сдержать свой гнев и выбирая осторожные выражения, он сказал: «Эксперт уверяет, что эту записку писал я. Но даю вам слово, что она — поддельная! Это всё, что я намерен сказать. Допустим даже, что я написал такой приказ, — но в этом случае я бы постарался, чтобы слова мои не совсем были понятны, и написал бы его на бланке с официальным заголовком.

Эту записку я увидел напечатанной в «Liberie» и сразу же догадался, что полиция введена в заблуждение, кем — не знаю. думаю, что записку смастерили полицейские агенты, у которых есть на меня зуб. Почти все нынешние агенты — те же, что служили и при Империи. Можете сравнить её с другим моим письмом, имеющимся в деле: я никогда не пишу таким косым почерком» * .

* ( «Le proces de la Commune. Comptes-rendus des debats du conseil de guerre. 3-me conseil de guerre a Versailles», p. 4.)

Защитник Ферре Маршан, назначенный судом, вёл себя корректно. Сам он не выступил, а добился для Ферре разрешения прочесть вслух своё «Заключение по делу». Это «Заключение» прозвучало обвинительным актом против империи и версальского правительства. В своей заключительной речи Ферре нарисовал яркую картину предательства правительства Национальной обороны, навязавшего населению Парижа гражданскую войну.

Героический коммунар предстал перед судом, полный гражданского мужества, и, принимая на себя всю ответственность за политическую деятельность Коммуны, фактически превращал суд над коммунарами в суд над Версалем и над победившей реакционной буржуазией. Вот эта замечательная сцена:

«Ферре (читает своё «Заключение»): «После заключения мирного договора, явившегося следствием позорной капитуляции Парижа, республика была в опасности. Несколько дней спустя. была избрана Коммуна. Долгом версальского правительства было — признать авторитет этого голосования, вступить в соглашение с Коммуной, чтобы восстановить мир и согласие. Но оно поступило как раз наоборот: словно война с иноземцами не причинила уже достаточно горя и разорения, правительство начало гражданскую войну, дыша местью и ненавистью к народу. Оно атаковало Париж и подвергло его новой осаде. Оно пользовалось всеми способами, чтобы победить; по всей Франции распространяло самую гнусную клевету о действиях и о личности деятелей Коммуны; оно окружило себя злейшими врагами республиканской партии, а генералы версальской армии были личными друзьями Наполеона III. Два месяца Париж сопротивлялся; наконец, он был побеждён, и в течение 10 дней с разрешения правительства происходило массовое убийство граждан и расстрелы без суда.

Эти чёрные дни переносят нас в эпоху Варфоломеев-скоп ночи. Виновники убийств сумели превзойти ужасы июньских (1848 г.) и декабрьских (1851 г.) дней! Доколе же народ будут расстреливать из митральез!»

Свою речь Ферре закончил следующими словами: «Член Парижской Коммуны, я нахожусь в руках моих победителей. Они хотят моей головы — пусть берут её. Никогда я не захочу спасти свою жизнь подлостью. Свободным я жил, свободным хочу умереть. Прибавлю только одно: судьба капризна. Я завещаю будущему заботу о моей памяти и о мести за меня».

— Память об убийце!- подал наглую реплику председатель суда Мерлен.

Обвинитель Гаво добавил:

— За такое заявление надо отправить на каторгу!» * .

* ( Gaston Da Costa, La Commune vecue, v. II, p. 59.)

Аудитория, состоявшая из буржуа, чиновников, полицейских и кокоток, подняла ужасающий вой по адресу Ферре.

«Он [Ферре] спас честь Коммуны, но сам погиб» * . — Так характеризовала Луиза Мишель последние выступления Ферре.

* ( Луиза Мишель, Коммуна, стр. 179.)

Действительно, в последние дни своей жизни он заботился лишь о том, чтобы весь мир узнал правду о Коммуне!

Ферре был приговорён к смертной казни.

Со дня на день ожидая смерти, он вёл себя спокойно и мужественно. Об этом свидетельствует его замечательная переписка с Луизой Мишель, сидевшей в то время в тюрьме * . «Думаю, Вас порадует это моё сообщение — много хороших и умных людей уже находятся в безопасности, — писал Ферре Луизе Мишель. — Вам, вероятно, хорошо знакома моя манера смотреть на вещи. Поэтому, без сомнения, Вас не удивит, если я скажу, что я всё больше и больше убеждаюсь в том, что наши идеи в конце концов победят. Мы сейчас были побеждены, ну что же! Если не мы, то наши братья возьмут реванш. Так какое же имеет значение, если я, например, в это время уже не буду жить? Я знаю храбрость и энергию моих товарищей по борьбе и уверен, что моя казнь только увеличит их рвение и сделает ещё более необходимым справедливое возмездие. Вместо того чтобы огорчаться нашими неудачами, проанализируйте лучше их последствия, и вместе со мной Вы убедитесь, что никогда социализм не был так необходим, как сегодня!».

* ( См. ниже биографию Луизы Мишель, стр. 284-318 нашей книги»)

Ферре не столько думал о своей близкой смерти, сколько спешил успокоить своего друга Луизу! Зная её характер, Ферре не без основания опасался, что она будет вести себя на суде настолько вызывающе, что это может кончиться смертным приговором для неё. Он уговаривал её в интересах дела смириться и быть сдержанной:

«Вы отлично понимаете, — писал Ферре Луизе, — что военные суды не особенно торопятся судить серьёзных женщин; однако, если Вас не освободят, в конце концов Вы когда-нибудь всё-таки предстанете перед судом. Постарайтесь быть достаточно спокойной, чтобы обмануть их ожидания; в особенности не злоупотребляйте своим великодушием — качеством, в значительной степени потерявшим своё значение в наше время.

Интересы нашего дела требуют свободы его защитников. Можно сохранять своё достоинство, не будучи, однако, наивной. Советую не забывать моих замечаний и постараться поскорее выбраться из этого осиного гнезда».

Сколько нужно было стоического самообладания, чтобы вести себя в такую минуту так, как это делал Ферре, видевший крушение самого дорогого для него — Коммуны, лишившийся любимой матери, которая умерла в сумасшедшем доме. Отец всё ещё сидел в тюрьме. Брата — участника Коммуны — недавно арестовали; он непрерывно с волнением добивался свидания с Теофилем. Горе сломило его, и он, так же как мать, потерял рассудок. «Внезапно, — рассказывает Гастон Да Коста, сидевший в том же версальском Дворце правосудия, где сидел Ферре в одиночной камере, — среди гробовой тишины тюрьмы прозвучали отчаянные, бессвязные вопли сумасшедшего человека. Это был брат Ферре. Вскоре он уже не кричал, а рычал, выл, требуя. свидания с братом. Теофиль Ферре сидел внизу, на первом этаже, в одной из камер, предназначенных для смертников.

Затем мы (находившиеся на 3-м этаже) услышали быстрые шаги надзирателей, ругань. Затем скрип ключей и засова — угрозы арестованному. Очевидно, его зверски избивали. Это продолжалось целых полчаса, в то время как Теофиль находился внизу. Он слышит, он ждёт! Не вытерпев, я вскакиваю и бегу к окошку с громкими проклятиями. Появляется директор, предлагает мне замолчать. В то же время несчастного брата Ферре связывают и тащат в одно из подземелий тюрьмы. Это не было галлюцинацией. Все мои товарищи слышали эту сцену — Груссе, Эмбер, Рошфор» * .

* ( Gaston Da Costa, La Commune vecue, v. II, p. 138.)

Когда полковник Гайяр, начальник военно-тюремного правления, узнал об этом эпизоде, ему пришла в голову жестокая «шутка». Он приказал «удовлетворить давнишнюю просьбу» умалишённого.

Больной был посажен вместе со своим братом-смертником Теофилем. Последнему приходилось терпеливо выносить эту пытку в течение последних дней, которые ему ещё осталось жить.

Но Теофиль ни единым жестом не выдал своего волнения и горя. Этого сильного духом человека прекрасно характеризует последнее письмо — письмо его сестре Мари, которое было написано обычным чётким почерком за два часа до казни:

«Версальская одиночная тюрьма, камера № 6. Вторник, 28 ноября 1871 г., 5 1 /2 часов утра. Дорогая сестра. Через несколько мгновений я буду мёртв. В последнюю минуту я буду вспоминать о тебе. Прошу тебя, потребуй, чтобы тебе выдали моё тело, и похорони его вместе с телом нашей несчастной матери.

Если можешь, напечатай в газетах о часе погребения, чтобы друзья могли проводить меня. Само собой разумеется, никакого церковного обряда: я умираю, как и жил, материалистом.

. Преодолей своё горе и будь на высоте положения, как ты мне не раз обещала. Что до меня, то я счастлив: приходит конец моим мучениям и потому жаловаться мне не на что. Все мои бумаги, платье и другие вещи должны быть выданы тебе, за исключением денег, которые я оставляю в конторе для менее несчастных заключённых.

* ( См. Луиза Мишель, Коммуна, стр. 182.)

После этого Ферре написал ещё одно краткое письмо, адресованное военному министру:

«Господин министр! Через несколько мгновений я буду мёртв, и тогда не будет никаких оснований держать в заточении моего отца, находящегося на понтоне (пловучей тюрьме. — А. Л.), и брата моего, который помещён, как умалишённый, в военный госпиталь. Надеюсь, что вы вернёте их обоих моей сестре, которая одна в состоянии дать им всё то внимание и заботы, в каких они нуждаются» * .

* ( Jules Claretie, Histoire de la Revolution de 1870-1871, v. V, Paris 1876, p. 143.)

В тот же день, 28 ноября 1871 г., Теофиля Ферре, Росселя и Буржуа * отвезли на зловещее поле Сатори, где уже пролилось немало крови расстрелянных мучеников-коммунаров. Вот как один журналист описывает поведение Ферре с того мгновения, когда ему объявили, что он должен ехать на казнь:

* ( Последние два были осуждены за добровольный переход из правительственной армии в армию Коммуны.)

«Ферре спокойно закурил сигару и начал так тщательно одеваться, что это заняло более получаса. Он беседовал с надзирателями, роздал им сигары, которые, по его словам, «ему уже некогда было курить». Его волнение сказывалось только в некотором конвульсивном подёргивании, как и в прерывистости речи. Наконец Ферре и его товарищей по несчастью вывели на улицу. Раздалась команда, и эскорт поскакал галопом, окружая три чёрных экипажа.

На поле Сатори ещё с 6 часов утра выстроились в виде каре войска под командой полковника Мерлена (того самого, который был председателем суда, приговорившего Ферре к казни).

В 7 часов забили барабаны: это на поле появилась процессия с осуждёнными. Процессия направляется к середине каре. Экипажи останавливаются. Ферре, Россель и Буржуа выходят и твёрдым шагом идут к роковым столбам под звук барабанной дроби. Водворяется гробовая тишина, начинается чтение приговора. Ферре продолжает спокойно курить сигару. Выпрямившись Ферре опирается о столб и ждёт. «.

«Действительно, — должна была отметить 28 ноября 1871 г. даже реакционная газета «Liberie», — осуждённые держались весьма твёрдо. Ферре, прислонившись к столбу, бросает на землю свою шляпу. Подбегает сержант, чтобы завязать ему глаза, но Ферре берёт повязку и бросает её на шляпу. Трое осуждённых остаются одни у своих столбов, три карательных взвода, быстро приблизившись, дают залп».

Так погиб коммунар Теофиль Ферре, один из лучших и наиболее стойких революционеров Парижской Коммуны 1871 г.

Теофиль Ферре, подобно своему учителю Бланки, был «социалистом только по чувству» (Энгельс), он не был вооружён социалистической теорией, но твёрдо и пламенно верил в то, что социализм в конце концов восторжествует.

Спокойствие и выдержка, скрывавшие под своим покровом энергию, преданность делу революции и беззаветную веру в победу социализма, были характерными чертами Теофиля Ферре. Его цельный, честный, мужественный образ навсегда запечатлеется в нашей памяти, как образ безупречного героя пролетарской революции 1871 г., высоко и твёрдо державшего её знамя до последней минуты своей жизни.

Беспримерно наглое поведение сотрудников GoldbergTrade

«Царь же возвеселится о Бозе:
похвалится всяк кленыйся Им,
яко заградишася уста
глаголющих неправедная»
Пс. 62, 12

«Не прикасайтеся Помазанным Моим
и во пророцех Моих не лукавнуйте»
Пс. 104, 15

Вступление

В своей борьбе с Русскими Царями враги Родины и Династии использовали самые разнообразные средства. Применение этих средств зависело от исторических обстоятельств: открытая фронда и тайные интриги, измена и убийства всегда в тех или иных сочетаниях витали у Престола. Но одно средство, самое подлое, всегда было в ряду главных составляющих всех покушений на монархический строй — клевета. Ее жертвой стали все Государи России без исключения. И примечательно — чем плодотворнее тот или иной Государь послужил Отечеству, чем большим благочестием отличался, тем язвительней и наглей была клевета. Ее творцы хорошо знали, что природа людей, увы, такова, что они склонны с большим интересом выслушивать и запоминать грязные сплетни и забывать все великое и доброе. И этим свойством человеческой натуры они воспользова-лись сполна. Так возникли и прочно закрепились в сознании образы «глупого и недоразвитого» Царя Феодора Иоанновича, «пьяницы и поклонника Фридриха П» Петра III, «безумца» Павла I, Николая «Палкина», Александра «Вешателя» и Николая «Кровавого» с «немецкой шпионкой» Александрой Феодоровной. То, что всю эту бессовестную ложь нельзя ничем доказать, не смущало ее распространителей ни в коей мере. Что ж, расчет на самые низменные инстинкты был сделан верно, и клеветники достигли цели. Монархия в России пала во многом благодаря целенаправленной и разрушительной кампании по дискредитации Династии. Участниками ее были люди с самыми разными стремлениями: одни желали окончательного свержения Монархии, другие хотели лишь «сменить шофера на ходу» и, может быть, занять его место. О них речь пойдет ниже. Пока же лишь отметим, что и те, и другие — предатели, свергшие своего законного Государя и обрекшие Его на мученическую смерть — не могли, конечно, примириться с тем, что попранный Императорский штандарт будет поднят рукой Законного Преемника Всероссийских Императоров. И уже поэтому Государь Кирилл Владимирович, принявший в изгнании наследие Своих Царственных Предков, не мог не стать жертвой самой гнусной и отвратительной клеветы.

Большинство из тех, кто слышал когда-нибудь имя Императора Кирилла, знают о нем лишь один эпизод — его приход в Государственную Думу 1 марта 1917 года. Об этом факте неизменно пишут как историки, так и писатели, посвятившие свои произведения тем страшным дням. При этом в большинстве описаний поступок Великого Князя Кирилла Владимировича квалифицируется как нарушение присяги еще не отрекшемуся Императору. К такой трактовке привыкли уже относиться, как к чему-то неоспоримому, не вдаваясь в подробности, не анализируя источников происхождения, и не сопоставляя их с другими, свидетельствующими о совершенно противоположном.

«И осквернив правдивые скрижали,
Историков продажные уста
Перед потомками тебя оклеветали»,

— писал в своей Оде Императору Павлу С. Бехтеев. Горький упрек, брошенный поэтом историкам, к сожалению, абсолютно справедлив. На человека, берущегося изучать и оценивать исторические факты, ложится огромная ответственность; не случайно Сервантес предлагал вешать лживых историков, как фальшивомонетчиков. В извращениях истории особенно преуспели марксистские ученые, подгонявшие ее под свои нелепые догмы, или исполнявшие тот или иной социальный заказ. Но даже их приемы бледнеют перед «успехами» тех, кто так много кричит о своем «монархизме» и «православности». Марксисты, по крайней мере, считали необходимым хоть как-то отметить существование иных точек зрения, пусть хоть фрагментарно и тенденциозно. Но полностью игнорировать все противоречащие свидетельства, а зачастую и нагло врать — для этого нужно быть либо членом «Объединения рода Романовых», либо претендентом на звание «первого интеллигента страны».

Если мы сравним по возможности все писания о действиях Великого Князя Кирилла Владимировича во время февральской революции, то сразу увидим, как формировался, постепенно обрастая всевозможными выдумками, миф о его, якобы, измене Императору Николаю II. Вот «концентрат» этого мифа: до революции Великий Князь, подверженный либеральным влияниям, участвует в заговорах против Императорской Фамилии. В первые дни революции он переходит на сторону бунтовщиков, видимым проявлением чего является Его приход в Думу во главе Гвардейского Экипажа с красным бантом на груди. Затем «бант» вырастает до размеров красного знамени, после чего это знамя оказывается водруженным рукой Великого Князя над крышей его собственного дворца. К этому остается добавить последующее сотрудничество Кирилла Владимировича с большевиками, вплоть до отнесения всей его деятельности в эмиграции к выполнению задания ОГПУ. Нам не приходилось еще встречать описаний, например, того, как Великий Князь до революции развлекался бросанием бомб в городовых, или как он работал в ВЧК, но появление этих слухов никого не удивило бы, настолько нелепо все, что уже составило миф об «измене» Великого Князя.

Целью данного исследования является восстановление исторической правды о мужественном поведении будущего Императора в дни революции и его попытках спасти Монархию. Кроме того, мы коснемся еще ряда тем, так или иначе связанных с главным содержанием статьи, чтобы информация была, насколько возможно всеобъемлющей. Как может убедиться читатель, мы используем самые разнообразные источники и исследования по затрагиваемой теме. Большинство из них уже опубликовано в России, и любой желающий сможет сам ознакомиться с ними и сделать нужные выводы. В то же время, ряд свидетельств малодоступен, ибо они разбросаны по периодическим изданиям и еще не переизданным мемуарам. Мы старались собрать все основное, посвященное тому периоду и конкретно действиям Великого Князя Кирилла Владимировича — и «за» и «против». При сопоставлении и анализе правда и ложь выглядят гораздо более рельефно, и от построенного лжецами здания не остается камня на камне.

Необходимо отметить, что литература по нашему вопросу не ограничивается использованными источниками. При желании можно найти их гораздо больше. На некоторых находящихся в нашем распоряжении свидетельствах мы сознательно не стали останавливаться, т.к. они просто дублируют изложенное в процитированных нами материалах (особенно это касается стандартного рассказа о «красном банте»). Тем не менее, мы сочли необходимым так или иначе упомянуть всех известных мемуаристов и дать ссылки на публикации.

Использованные источники можно классифицировать по многим параметрам. Оценка каждого из них будет дана по ходу изложения материала. Сейчас постараемся только охарактеризовать две основные группы: говорящие об «измене» Великого Князя Кирилла Владимировича и свидетельствующие об обратном.
Очевидно, что всякое упоминание эпизода 1 марта 1917 года несло и продолжает нести политическую нагрузку. Почти в каждом свидетельстве чувствуется определенная политическая тенденция (за исключением, пожалуй, «женских» мемуаров, ограничивающихся, впрочем, пересказом слухов с чужих слов). Это заставляет нас относиться к любому цитированному произведению с особой осторожностью, задавая в первую очередь вопрос: Cui prodest? В большинстве случаев ответ на этот вопрос позволяет безошибочно судить о качестве источника, его правдивости и объективности.

Ни для кого не секрет, что 99% обвинений Великого Князя Кирилла Владимировича в измене исходило из лагеря Великого Князя Николая Николаевича и его сподвижников. Нынешние нападки не выходят за рамки того, что появилось в 1920-е и 30-е годы. На роли самого Великого Князя Николая Николаевича в революции мы остановимся подробнее ниже, пока же лишь отметим, что в эмиграции он претендовал (не имея на то никаких ни законных, ни моральных прав) на возглавление всей русской эмиграции. В силу этого Законный Глава Императорского Дома Государь Кирилл Владимирович вызывал у него ничем не прикрытую ненависть. Для того, чтобы одержать «победу», Николай Николаевич не брезговал никакими средствами, вплоть до отречения от самого монархического принципа. В своей книге «Агония белой эмиграции» Л. Шкаренков пишет: «Началась борьба между сторонниками двух Великих Князей: Николая Николаевича (двоюродный дядя Николая II) и Кирилла Владимировича, если первый прикрывал свой монархизм заявлениями, что он «не предрешает будущего образа правления «России», то Кирилл отбросил всякую мимикрию и выдвинул лозунг: «За Веру, Царя и Отечество!» Если отбросить тон, свойственный советской эпохе, мы имеем очень точную характеристику позиций двух Великих Князей. Только непредрешенчество Николая Николаевича шло, безусловно, гораздо дальше «прикрытия монархизма», в чем может убедиться любой читатель, ознакомившись с заявлениями, да и вообще со всей деятельностью Великого Князя по эмигрантским периодическим изданиям, ставшим сейчас доступными в библиотеках.

Для Николая Николаевича и его сторонников цель оправдывала любую ложь. Поэтому они усердно фабриковали миф о «измене» Государя Кирилла Владимировича, опираясь на собственные инсинуации и на писания тех, чья правдивость не могла не быть поставлена под сомнение уже в силу общеизвестных фактов их биографий. Как говорилось, характеристику каждого мемуарного источника мы дадим при цитировании. Отметим лишь один существенный факт: НИКТО из «свидетелей обвинения», кроме, естественно, самого М. Родзянко, НЕ ПРИСУТСТВОВАЛ при встрече с ним Великого Князя Кирилла, а подавляющее большинство вообще не находилось в Таврическом дворце в момент прихода туда Гвардейского экипажа.

Источники противоположного содержания также можно разделить на несколько групп. Некоторые из воспоминаний принадлежат перу деятельных верноподданных Государя Кирилла Владимировича, другие — людям, полностью отошедшим в эмиграции от политической деятельности. Выгодным отличием многих из них является то, что они написаны или сообщены очевидцами события. Отдельные лица имели даже возможность беседовать в тот момент с Великим Князем Кириллом Владимировичем, а следовательно, наиболее точно знали не только внешнюю сторону (был или не был красный бант, развевалось или не развевалось над дворцом красное знамя и т.д. и т.п.), в сущности не столь уж и важную, а побуждения и чувства Великого Князя Кирилла Владимировича, руководившие им тогда. Это для нас имеет большое значение. Ведь в конце концов предать Царя в те дни можно было и без красного банта (что многие и сделали). Простое отсутствие пресловутого банта значило бы не так уж и много. Но источники говорят о большем: они не оставляют никакого сомнения в том, что Великий Князь Кирилл Владимирович был одним из последних мужественных защитников Монархии перед лицом революции. И как же подло его оклеветали впоследствии те, кто эту революцию совершил!

Завершая предисловие, мы хотели бы еще раз подчеркнуть, что нашей целью является восстановление правды в полном объеме. Поэтому мы желали бы, чтобы читатели не ограничились ознакомлением с этой книгой, но по возможности просмотрели все упомянутые в тексте источники, чтобы судить о них не по цитатам, так или иначе вырванным из контекста, а по полному тексту. Это позволит им лучше понять обстановку описываемой эпохи и сделать самостоятельные выводы. В отличие от фальсификаторов, приемы которых будут кратко разобраны в статье, мы только заинтересованы в том, чтобы читатели изучили весь комплекс написанного по истории первых дней революции. Тогда, вернувшись вновь к нашей работе, они смогут воспринимать и факты и их трактовку, в ней содержащиеся, не на веру, а во всеоружии знания как общей обстановки того времени, так и частных фактов, что исключительно важно для понимания происшедших событий.

Часть 1

До революции

Прежде, чем приступить к изучению проблемы «красного банта», нам необходимо вернуться несколько назад и в общих чертах рассмотреть некоторые факты из жизни Дома Романовых до революции.

Дело в том, что враги Государя Кирилла Владимировича не остановились на клевете, направленной против него лично. Им необходимо было облить грязью все, что его окружало — отца, Великого Князя Владимира Александровича, мать, Великую Княгиню Марию Павловну Старшую, братьев, Великих Князей Бориса и Андрея Владимировичей, главного соратника в февральские дни св. мученика Великого Князя Павла Александровича. Лейтмотивом всех обвинений стали измышления о заговоре с целью дворцового переворота, в котором, якобы, принимали участие члены семьи Великого Князя Владимира Александровича. Для чего все это делалось? Объяснение просто — нужно подвести базу под клевету, показать, что «измена» готовилась заранее. Иначе слишком уж неубедительно звучат все аргументы, слишком много вопросов возникает у любого способного мыслить человека. А вот с «предысторией» получается солиднее.

Творцы легенды начали издалека. Прежде всего они поставили своей целью доказать, что еще Великий Князь Владимир Александрович лишился прав на престолонаследие, вместе со всем своим потомством. Это должно было подготовить почву для следующей ступеньки мифа — объяснить участие в «заговоре» стремлением вернуть утраченное право. Но ложь обнаруживается сразу и без труда, так что самый фундамент созидающегося здания оказывается построенным на песке. Дадим слово мифотворцам. Свое утверждение о лишении Великого Князя Владимира Александровича и его потомства прав на престол они основывают на статье 185 Основных Законов, гласящей: «Брак мужеского Лица Императорского Дома, могущего иметь право на наследование Престола, с особой другой веры совершается не иначе, как по восприятии Ей Православного исповедания». Т.к. супруга Владимира Александровича — Великая Княгиня Мария Павловна в момент заключения брака не была еще православной, — говорят толкователи, — ее супруг и их потомство в силу статьи 185 лишились прав престолонаследия. Вот что пишет проф. Н. Тальберг в статье «Мысли старого монархиста»:

«В 1886 году Великий Князь Владимир Александрович, будучи председателем Высочайше утвержденной Комиссии по пересмотру Учреждения об Императорской Фамилии, провел было новую редакцию этой статьи, ограничившей его права. Статья 40 Основных Законов гласила: «Брак Наследника Престола и старшего в его поколении мужского лица с особой другой веры совершается не иначе, как по восприятии ею Православного исповедания». Великий Князь Владимир Александрович не был тогда наследником Престола, ни сыном наследника. Следовательно, С ЭТОГО ВРЕМЕНИ (выделено мной — А.З.) он не подпадал под действие статьи, в ее измененной редакции. Император Александр III, однако, Указом Сенату повелел ст. 60 Уложения (? -А.З.) об Императорской Фамилии изложить в следующем виде:(следует текст статьи 185 Основных Законов А.З.). Путь к Престолу был закрыт для Великого Князя Владимира Александровича и ЕГО ПОТОМСТВА» (выделено мной — А.З.). Возвращение к старой редакции Тальберг увязывает с катастрофой 17 октября 1888 года у станции Борки, когда, в случае гибели Семьи Александра III на Престол мог вступить Владимир Александрович. Абсурдность этой мысли и лживость аргументов видна с первого взгляда всякому, кто хоть мало-мальски знаком с Законами и историей.

Начнем с того, что статья 185 посвящена БРАКАМ Членов Императорского Дома, а не их правам на Престол. Слова «могущего иметь право» являются наследием архаичной формулировки начала века, подразумевающей возможность реализовать право в ближайшем будущем. Так, Цесаревич Константин Павлович в грамоте о своем отречении писал: «Не чувствуя в Себе ни тех дарований, ни тех сил, ни того духа, чтоб быть когда бы то ни было возведену на то достоинство, к которому по рождению Моему МОГУ ИМЕТЬ ПРАВО (выделено мной — А.З.), осмеливаюсь просить Вашего Императорского Величества передать сие право тому, кому оно принадлежит после меня . » Так как ВСЕ Члены Императорского Дома уже имеют право на Престол, а уж тем более обладатели титула Цесаревича, то сразу обнаруживается смысл данной формулировки. Из нее следует, что статья 185 и в старой, и в новой редакции относилась к самым близким в очереди наследования Престола лицам. Впрочем, немудрено, что профессор Тальберг не в состоянии был этого уразуметь. В данном случае мы допускаем, что им руководил не столько злой умысел, сколько элементарное невежество. В самом деле, профессор был слаб в области юриспруденции. Мы не случайно выделили его слова о том, что «с этого времени» (т.е. со времени принятия новой редакции статьи — А.З.) Великий Князь Владимир Александрович перестал подпадать под действие статьи. Н. Тальберг, видимо, никогда не слышал о том, что ни один закон не имеет обратной силы. Так что если бы статья в старой редакции действительно лишала прав на Престол Владимира Александровича, то никакая новая редакция возобновить его права не могла. Но на самом деле статья 185 относится лишь к БРАКАМ Августейших Особ, предоставляя Царствующему Императору определять, к кому применять ее действие (т.е. не дать позволения на брак), а к кому не применять. (Статья 184 гласит: «По соизволению Царствующего Императора, Члены Императорского Дома могут вступать в брак как с особами православного исповедания, так и с иноверными » ). С правами на Престол этот вопрос никогда не увязывался. Но даже если допустить толкование Тальберга и признать, что вступивший в брак с неправославной уже не может наследовать, то на чем основать тезис о лишении этих прав и потомства от этого брака? Разве в статье есть хоть одно слово про потомство? И что делать, если супруга приняла Православие, но некоторое время спустя после заключения брака (как это было в случае с Великой Княгиней Марией Павловной и с Преподобномученицей Великой Княгиней Елисаветой Феодоровной)? На эти вопросы ни один Тальберг никогда не сможет дать хоть сколько-нибудь вразумительного ответа.

Восстановление старой редакции незадачливый профессор увязывает с боязнью (уже после катастрофы) Александра III, что ему наследует его брат. Здесь уже почтенный Тальберг обнаруживает незнание не юридической науки, а истории. Александра III могло волновать многое, но только не возможное воцарение его брата. Иначе зачем бы он 14 марта 1881 года, через 2 недели после убийства своего отца Императора Александра II Освободителя издал Манифест, согласно которому в случае его кончины до совершеннолетия Наследника Регентом Империи становился Великий Князь Владимир Александрович. Напоминаем, что в то время действовала как раз первая формулировка статьи 185 , а Великий Князь Владимир Александрович был уже давно женат и его сыну Великому Князю Кириллу исполнилось 5 лет. Назначая Регента, Александр III исходил из смысла статьи 45: «Когда нет отца и матери, то правительство и опека принадлежат БЛИЖНЕМУ К НАСЛЕДИЮ ПРЕСТОЛА (выделено мной — А.З.) из совершеннолетних обоего пола родственников малолетнего Императора». Думается, Император Александр III лучше знал, кто является «ближним к наследию Престола», чем г. Тальберг. К тому же, из акта явствует, что он не только не подвергал малейшему сомнению права своего брата, но и сознательно предоставлял ему полную и реальную власть в Империи.

Прежде чем продолжить повествование, сделаем необходимое, на наш взгляд отступление. Цитированный нами отрывок из статьи Тальберга, как указано, содержится в брошюре с нелепым названием, похожим по своей форме на заголовки средневековых алхимических трактатов: «О несуществующих правах на Престол Е.В. Князя Владимира Кирилловича и Его Потомков, включая Его Королевское Высочество Принца Прусского Георгия Гогенцоллерна». Текст этой брошюры, состряпанной окружением Т. Куликовского и изданной после кончины Благоверного Великого Князя Владимира Кирилловича в 1992 году фальшивым Имперским Союзом-Орденом К. Веймарна, перепечатан в нескольких «патриотических» газетах в России , так что любой желающий может с ней ознакомиться. Для нас это даже желательно, т.к. при беспристрастном чтении сей подборки различных текстов, компрометирующих, с точки зрения составителя, ветвь Великого Князя Владимира Александровича, все, начиная от самого заглавия, свидетельствующего о том, что Веймарн и покойный Куликовский с присными не в ладах с русским языком, и до последней фразы, создает эффект, обратный тому, который предполагали авторы подборки.

Вообще способности этих господ логически мыслить не позавидуешь. Казалось бы, взялись писать о «несуществующих правах» и «доказали» что они не существуют! Зачем же дальше-то «доказывать»? Но в том то все и дело, что «доказательства» построены по принципу «клевещите, клевещите, что-нибудь да останется». Если абсурдное толкование 185 статьи кого-то не удовлетворит, может быть ему покажется убедительным следующее утверждение? И усердные «старые» и новые «монархисты» продолжают лить грязь, теперь уже на супругу и сыновей Великого Князя Владимира Александровича.

На что опираются авторы легенд о «заговоре» Великой Княгини Марии Павловны Старшей и Великих Князей Кирилла, Бориса и Андрея Владимировичей? Исключительно на великосветские сплетни об отношениях в Императорской Фамилии, обраставшие чудовищными «подробностями» благодаря стараниям левой прессы.

Что касается мемуаров, используемых против Владимировичей, то их круг ограничивается сочинениями М. Палеолога, М. Родзянко и В. Пуришкевича. Для полноты мы добавим сюда еще туманные намеки, содержащиеся в воспоминаниях княгини Палей, морганатической супруги Великого Князя Павла Александровича.

Перед анализом этих источников считаем важным сказать несколько слов об общей атмосфере, существовавшей в Императорской Семье. Было бы ошибкой скрывать, что в этой области далеко не все обстояло благополучно. Государь Император Николай Александрович тепло и сердечно относился почти ко всем своим родным, но особенной близости у него ни с кем из них не было. Что касается Государыни Александры Феодоровны, то здесь дело обстояло еще сложнее. С самого начала враждебно принятая Императрицей Марией Феодоровной, которая ненавидела немцев, Государыня выработала в себе «защитную реакцию», зачастую оборачивавшуюся ее самоизоляцией в Семье. Важные сведения о взаимоотношениях в Августейшей Фамилии почерпнуты нами из воспоминаний Начальника Канцелярии Министерства Императорского Двора и Уделов генерал-лейтенанта А. А. Мосолова. Автор, ближайший сотрудник министра Императорского Двора и Уделов графа В. Фредерикса, написал свои мемуары 79 лет от роду, в 1933 году. Никаких политических целей он, естественно, преследовать не мог, и данные, сообщенные этим весьма высокопоставленным и осведомленным чиновником Министерства Двора заслуживают достаточного доверия.

Генерал-лейтенант А. Мосолов, говоря о первых днях пребывания будущей Императрицы Александры Федоровны в России в качестве невесты Наследника Цесаревича, замечает: «Неприязнь Императрицы (Марии Феодоровны — А.З.) к молодой принцессе сейчас же отразилась на отношении к ней всего русского двора. С Ее Высочеством обращались с нескрываемым презрением и даже с насмешкой и иронией. Только Великая Княгиня Мария Павловна отнеслась к своей соотечественнице сердечно и взяла ее под свое покровительство». Однако, к сожалению, искренние стремления Великой Княгини Марии Павловны были истолкованы Государыней Александрой Феодоровной как навязываемое ей «опекунство» и взаимоотношения между Императрицей и Великой Княгиней стали довольно натянутыми. Вообще следует отметить, что Государыня Александра Феодоровна, иногда очень верно и точно оценивавшая людей, о чем свидетельствуют ее письма Государю Императору, зачастую бывала и несправедлива. Примеры этого мы еще увидим. Причиной таких ошибочных оценок была излишняя доверчивость Государыни, которой пользовались те, кого она приблизила к себе.

Оговоримся сразу, что отмечая те или иные ошибки Государя Императора и Государыни Императрицы, мы не перестаем почитать их Святыми, удостоившимися венца не только в силу мученической кончины, но и праведной жизни. Это, однако, не мешает нам объективно оценивать их действия в тех или иных ситуациях. Превращение Царственных Мучеников в сусальных кукол (чем занимаются сегодня некоторые «монархисты») мы считаем не меньшим оскорблением их святой памяти, чем звучавшая столько лет хула.

Творцы мифа настойчиво проводят мысль о том, что Государь Император Николай II всегда предубежденно относился к семье Великого Князя Владимира Александровича. Чтобы разоблачить эту ложь, достаточно взять в руки Дневники Николая П.

Эти Дневники, которые Государь вел регулярно в течение многих лет, свидетельствуют о некоторой замкнутости его характера. Государь Император был не из тех, кто поверяет дневникам сокровенные мысли. Записи ограничиваются изложением событий за день, далеко не всегда полным. Но тем ценнее для нас каждое эмоциональное высказывание, встречающееся на страницах Царского дневника.

В записи за 14 ноября 1894 года (день его свадьбы) Государь отмечает: «Шаферами у меня были: Миша, Джорджи, Кирилл и Сергей». Как видим, Великий Князь Кирилл Владимирович был шафером на государевой свадьбе вместе с родными братьями Царя Великими Князьями Михаилом и Георгием Александровичами. Читая дневник дальше, мы постоянно встречаем в нем упоминания имен Великого Князя Владимира Александровича («дяди Владимира»), Великой Княгини Марии Павловны («тети Михень») и Кирилла. Государь отмечает все встречи с ними — от официальных до домашних, за обедом или чашкой чая.

В 1896 году Великий Князь Кирилл Владимирович становится флигель-адъютантом Государя, а в 1897 году ему доверяется почетная миссия — впервые поднять над Порт-Артуром русский Андреевский флаг. На следующий год Великий Князь блестяще выполняет порученное ему Императором дипломатическое задание в Японии, где он представляет особу Государя при дворе Императора Мэйдзи (Муцухито).

Когда началась Японская война, Великий Князь Кирилл, состоявший в то время в чине капитана 2-го ранга, сразу же отправился на театр военных действий. 2 марта 1904 года Государь помечает в своем дневнике: «Кирилл прибыл в Порт-Артур». Находясь на борту броненосца «Петропавловск» в момент его гибели рядом с вице-адмиралом Макаровым, Великий Князь чудом избежал смерти. Контуженный и обожженный, помятый взрывом, он 40 минут продержался в 5-ти градусной воде, пока не подоспела помощь. Это произошло 31 марта 1904 года — в день памяти священномученика Ипатия Гангрского — небесного покровителя колыбели Дома Романовых.

Господь сохранил жизнь Великого Князя, в то время, как большинство офицеров и членов команды (ок. 700 чел.) погибло при взрыве или в образовавшемся водовороте. 31 марта Государь Император, после слов о гибели «Петропавловска», пишет: «Целый день не мог опомниться от этого ужасного несчастья». Однако, судя по всему, Государь не представлял себе картины того, что произошло на броненосце. Великому Князю Кириллу Владимировичу, по прибытии его в столицу, был оказан довольно равнодушный прием, что конечно больно ранило его. К тому же он нуждался в серьезном лечении, а Государь неодобрительно отнесся к доводам Великого Князя Владимира Александровича о необходимости его сына уехать за границу. «Это произвело на меня тяжелое впечатление: уезжать теперь за границу!», — записывает Государь в Дневнике. Очевидно, он не понимал, что катастрофа, пережитая Кириллом Владимировичем, делала для него невозможным продолжение в столь скором времени исполнения своих обязанностей. Удивительно, что Великий Князь вообще смог вернуться к морской службе. Для этого требовалась колоссальная сила воли — мало кто из спасшихся с «Петропавловска» сумел преодолеть морскую болезнь и водобоязнь до конца жизни.

Но вскоре Государь понял несправедливость своего мнения. Уже на следующий день после разговора с Великим Князем Владимиром Александровичем, 1 мая 1904 года Николай II завтракает вместе с Великим Князем Кириллом. А 14 мая записывает: «Завтракал Н. М. Яковлев, бывший командир «Петропавловска», СПАСЕННЫЙ ЧУДОМ, КАК КИРИЛЛ» (Выделено мной -А.З.).

Единственный серьезный инцидент, действительно на время омрачивший отношения между Государем и семьей Великого Князя Владимира Александровича, имел место в 1905 году, в связи с женитьбой Великого Князя Кирилла Владимировича на Великой Княгине Виктории Феодоровне. По этому поводу написано уже очень много, но мы еще раз вернемся к данной теме, чтобы в книге не осталось никаких недосказанностей.

26 сентября 1905 года в Тегернзе в Баварии в православном храме в присутствии Великой Княгини Марии Александровны, Герцогини Эдинбургской, матери невесты, состоялось бракосочетание Великого Князя Кирилла Владимировича с бывшей супругой Великого Герцога Эрнеста Гессен-Дармштадтского Викторией-Мелитой. Брак был заключен без соизволения Императора Николая II.

Любовь Кирилла Владимировича и Виктории Феодоровны давно обратила на себя внимание Государя. Он требовал прекращения отношений. Государем руководили два мотива: первое, влюбленные были двоюродными братом и сестрой, второе, первым мужем Виктории был родной брат Государыни Александры Феодоровны. Но любовь, испытанная временем, заставила Великого Князя Кирилла Владимировича ослушаться Высочайшего указания. Он не ожидал, что его брак вызовет столь жесткую реакцию, и вскоре после свадьбы приехал в Петербург, чтобы, как пишет А. Мосолов «. принести повинную за брак без разрешения Государя». Как родители его, так и он сам, ожидали, что после заслуженного выговора со стороны Его Величества он будет прощен». Кирилл Владимирович имел все основания ожидать благосклонного отношения. Единственным нарушением им закона было неполучение Высочайшего соизволения на брак. После морганатических браков Великих Князей Михаила Михайловича (1891) и Павла Александровича (1902), также подвергшихся строгим наказаниям, его РАВНОРОДНЫЙ брак не мог вызвать такую же реакцию. То, что супруга была его двоюродной сестрой, нисколько не противоречило Законам, не ставящим подобных ограничений для Членов Императорского Дома.

Но Государь Император разгневался на Великого Князя не на шутку. В самый день приезда Кирилла Владимировича ему было Высочайше предписано покинуть Россию и ожидать решения своей судьбы за границей. Императрица Александра Феодоровна настаивала на самом жестком наказании, вплоть до лишения великокняжеского достоинства. Она была глубоко оскорблена за своего единственного брата Эрнеста.

Обстоятельства женитьбы Великого Князя Кирилла Владимировича и проекты лишить его великокняжеского титула всячески обыгрываются творцами мифа. Но как быть, если Государь в конце концов признал брак, а вскоре отношения между ним и Великим Князем Кириллом Владимировичем стали еще лучше , чем были прежде? Приходится заниматься подтасовками. В упомянутой брошюрке «О несуществующих правах. » цитата из мемуаров А. Мосолова ограничивается повествованием о высылке Великого Князя Кирилла Владимировича и последующей отставке Великого Князя Владимира Александровича. Налицо передергивание и замалчивание. Ведь дальше Мосолов пишет: «Наконец, Император согласился признать брак и дать новорожденной (дочери Великого Князя Кирилла Владимировича Марии — А.З.) соответствующий ее рангу титул». Об этом в брошюре, естественно, нет ни слова. С подобными трюками мы еще встретимся в дальнейшем. Ничего удивительного: люди, подобные Т. Куликовскому, не знакомы с понятием порядочности.

Государь с самого начала испытывал тягостное чувство и не желал развития конфликта. В глубине души он не переставал любить как Кирилла Владимировича, так и Викторию Феодоровну, и желал им добра. Это ясно видно из записи, сделанной Государем в самый разгар конфликта 2 октября 1905 г.: «Имел разговор с дядей Влад(имиром) по поводу последствий свадьбы Кирилла и Ducky». Даже в это время Государь продолжает называть Великого Князя Кирилла Владимировича и Великую Княгиню Викторию Феодоровну семейными именами, что свидетельствует о его благорасположении к ним. В самом деле, он именовал так только близких ему людей, а других, вроде Великого Князя Николая Михайловича — только по имени-отчеству.

Государыня Александра Феодоровна была сторонницей самой строгой кары, и Государь накладывает первую резолюцию: «Признать брак Великого Князя Кирилла Владимировича я не могу. Великий Князь и могущее произойти от него потомство лишаются прав на престолонаследие. В заботливости своей об участи потомства Великого Князя Кирилла Владимировича, в случае рождения от него детей, дарую сим последним фамилию князей Кирилловских, с титулом Светлости, и с отпуском на каждого из них из Уделов на их воспитание и содержание 12500 руб. в год, до достижения гражданского совершеннолетия». Особое совещание, созданное Императором для обсуждения этого вопроса, направило Государю два мнения, причем меньшинство признавало возможность узаконить резолюцию Николая II, а большинство указывало, что подобное решение в корне противоречит духу и букве закона о престолонаследии, свято соблюдать который Император поклялся при коронации. «Устранение Верховной властью хотя бы и преслушного воле Монаршей Члена Им(ператорской) Фамилии, без его на то согласия, от прав на престолонаследие, — говорилось в мнении большинства, — должно ПОКОЛЕБАТЬ НЕЗЫБЛЕМОСТЬ КОРЕННОГО ЗАКОНА ИМПЕРИИ О ПОРЯДКЕ НАСЛЕДИЯ ПРЕСТОЛА (выделено мной — А.З.). Всякое же прикосновение к твердости этого закона, являющегося основой наследственной монархии, может в будущем явиться причиною глубоких народных волнений, привести к раздорам в Императорском Доме и подорвать крепость и силу династического начала». Эти аргументы были абсолютно справедливы (и, кстати, еще раз опровергают ложь о «лишении» прав на престол Великого Князя Владимира Александровича, свидетельствуя, что вопрос о лишении таковых прав в Императорском Доме поднимался впервые).

Государь Император с облегчением согласился с мнением своих министров, которое уже раньше существовало и у него. 5 октября, через 2 дня после разговора с Великим Князем Владимиром Александровичем, он пишет матери Вдовствующей Императрице Марии Феодоровне:

«Милая, дорогая Мама. На этой неделе случилась драма в семействе по поводу несчастной свадьбы Кирилла. Ты, наверное, помнишь о моих разговорах с ним, а также о тех последствиях, которым он должен был подвергнуться, если он женится: 1) исключению из службы; 2) запрещению приезда в Россию; 3) лишению всех удельных денег и 4) потере звания Великого Князя.

На прошлой неделе я узнал от Ники (Принц Николай Греческий — А.З.), что он женился 25 сентября в Тегернзее. В пятницу на охоте Ники сказал мне, что Кирилл приезжает на следующий день! Я должен сознаться, что это нахальство меня ужасно рассердило потому, что он отлично знал, что не имел никакого права приезжать после свадьбы. (Государь не знал тогда о цели приезда Великого Князя Кирилла Владимировича, стремившегося испросить прощение за ослушание — А.З.). Желая предупредить возможность появления Кирилла в нашем доме, я послал за Фредериксом и поручил ему отправиться в Царское (куда приехал к родителям Великий Князь Кирилл Владимирович — А.З.) и объявить Кириллу те 4 пункта и, кроме того, мое негодование за его приезд и приказание сейчас же выехать за границу. На другой день, в воскресенье, как нарочно, мы должны были принять Friedrich-Leopold oiseau de mauvais augure (Фридриха-Леопольда — предвестника несчастья — фр.; Фридрих-Леопольд — Принц Прусский, муж Принцессы Луизы-Софии, сестры супруги Императора Вильгельма II — А.З.); он завтракал у нас с дядей Владимиром. Затем я имел с бедным отцом очень неприятный разговор. Как он ни заступался за своего сына, я стоял на своем, и мы расстались на том, что он попросил уйти со службы. В конце концов я на это согласился. Кирилл уехал в воскресенье, предварительно побывав в кают-компании Гвардейского Экипажа, как говорят, чтобы проститься с товарищами.

С этого дня мы ничего не слыхали из Царского, за исключением письма от Ники, который был в отчаянии от всего происшедшего и умолял о смягчении наказания Кириллу. Морской приказ уже вышел (об увольнении с военной службы — А.З.), а бумага о лишении его титула Великого Князя все переделывалась, ТАК КАК ЭТО БЫЛ ПЕРВЫЙ СЛУЧАЙ (выделено мной — А.З.). Вместе с тем меня брало сомнение, хорошо ли наказывать человека публично несколько раз подряд и в теперешнее время, когда вообще к семейству относятся недоброжелательно. После долгих размышлений, от которых наконец заболела голова, я решил воспользоваться именинами твоего маленького внука (Цесаревича Алексея — А.З.) и телеграфировал дяде Владимиру, что я возвращаю Кириллу утраченное им звание. (юридически неточная формулировка. По закону Великий Князь Кирилл Владимирович мог считаться лишенным титула только в случае обнародования Императорского Указа на этот счет — А.З.).

Уф! Какие это были скучные и неприятные дни! ТЕПЕРЬ ЭТО ДЕЛО РЕШЕНО, КАК БУДТО ГОРА С ПЛЕЧ СВАЛИЛАСЬ.

Извини, что все письмо наполнено только этим предметом, но я хотел бы, чтобы ты узнала всю правду от меня.

Христос с тобою!

Всем сердцем горячо любящий тебя

Из письма Государя видно, сколь тяготил его семейный конфликт, как в душе он желал благоприятного разрешения, без умаления собственного авторитета, но с возможно мягкими последствиями, как поспешил воспользоваться первым удобным поводом для изъявления своей милости и как был рад окончанию дела. Но фальсификаторы умудряются и это письмо обратить в пользу своих домыслов. Делается это просто — путем неточного перевода. Вот как переданы соответствующие слова письма в обратном переводе в книге Р. Месси «Николай и Александра»: «Я удивляюсь, во всяком случае, ведь было разумно наказать человека публично за такой поступок, особенно когда семья была против этого» (?! — А.З.). Сравните 2 текста, и вы увидите, что для подкрепления своей концепции здесь не побрезговали изменить смысл слов Государя на диаметрально противоположный . И этими писаниями пользуются те, кто смеет говорить о своем особом почитании Царя Мученика!

Итак Император нашел выход из положения. Три наказания (увольнение со службы, высылка из России и лишение удельных денег) остались в силе, что не позволяло пошатнуться авторитету Императорской власти, но несправедливое, идущее вразрез с законами и интересами Династии, было отменено. Полное прощение осталось лишь вопросом времени.

20 января 1907 года у Великого Князя Кирилла Владимировича родилась дочь Мария. О ее рождении, как полагалось в соответствии с законом, было возвещено Именным Указом от 15 июля 1907 г.: «Супругу Его Императорского Высочества Великого Князя Кирилла Владимировича именовать Великою Княгинею Викториею Феодоровною, с титулом Императорского Высочества, а родившуюся от брака Великого Князя Кирилла Владимировича с Великою Княгинею Викториею Феодоровной дочь, нареченную при св. крещении Мариею, признавать Княжною Крови Императорской, с принадлежащим Правнукам Императора титулом Высочества». Династический статус Великого Князя Кирилла, его супруги и потомства был окончательно освобожден и от тени каких бы то ни было сомнений.

В 1908 г. в Париже от воспаления легких скончался Великий Князь Алексей Александрович. Во время панихиды по нему в Царском Селе Великий Князь Борис Владимирович обратился к Государю Императору от имени своего отца с просьбой разрешить Великому Князю Кириллу Владимировичу вернуться в Россию на похороны дяди. Николай II согласился и опять возвел Кирилла Владимировича в звание своего флигель-адъютанта.

На этом инцидент был окончательно исчерпан. Великий Князь Кирилл Владимирович вернулся в Россию. В феврале следующего 1909 года скончался его отец Великий Князь Владимир Александрович, и горе вновь сблизило Государя Императора и осиротевшую семью Владимировичей.

В 1909 году Великому Князю Кириллу было предложено принять в командование какой-нибудь крейсер, но он отказался, желая прежде углубить свои познания морского дела. В чине капитана 1 ранга Кирилл Владимирович проходит курс Николаевской Морской Академии, и лишь по окончании ее принимает в командование крейсер «Олег», на котором в 1912 году прибывает в Стокгольм, чтобы представлять особу Государя Императора на Олимпийских играх. В 1913 году Николай II дает ему аналогичное почетное поручение, на этот раз на торжествах 100-летия Битвы Народов под Лейпцигом. В обычной обстановке отношения складываются как нельзя лучше. Великий Князь Кирилл Владимирович с супругой часто бывает у Государя, который регулярно помечает в Дневнике присутствие на завтраке или обеде «Кирилла и Ducky». Бывает он и у них. Например, 11 июня 1914 года Николай II записывает в Дневнике: «В 3 1/2 поехали всей семьей к Борису в сад на garden-party (прием в саду. — англ. — А.З.), устроенный Кириллом и Ducky». Так что попытки «поссорить» Государя с Великим Князем Кириллом Владимировичем post-factum заранее обречены на провал.

Понимая, что, оставаясь на юридической основе, доказать отсутствие прав на Престол у Великого Князя Кирилла Владимировича невозможно при всем желании, мифотворцы на время откладывают свои упражнения в юриспруденции и обращаются к эмоциональным «аргументам». Очередной своей задачей они поставили доказательство причастности Великой Княгини Марии Павловны и ее сыновей, в первую очередь, конечно , Великого Князя Кирилла Владимировича, к заговорам против Государя Императора и Государыни Императрицы.

До этих обвинений сторонники Великого Князя Николая Николаевича опустились не сразу. Еще в 1921 году в журнале «Двуглавый Орел», издававшемся «антикирилловским» Высшим Монархическим Советом, С. Поповский писал в статье «Светлой памяти Ее Императорского Высочества Великой Княгини Марии Павловны», посвященной годовщине со дня ее смерти: «В эти дни каждому русскому сердцу, любящему свою Родину, хочется вспомнить почившую ВЕЛИКУЮ КНЯГИНЮ, Имя которой тесно связано со всем тем добром, которое делала для Русского народа Царская Семья». И описав вкратце жизнь и служение Великой Княгини России, С. Поповский восклицает: «Спи с миром, настрадавшаяся Царственная Изгнанница, на временно приютившей тебя чужой земле! Воскресшая Россия, опомнившись от содеянного, — благодарной памятью вспомнит о Тебе и, со стыдом преклонив колена у скромной гробницы Твоей, перенесет прах Твой на Священные для нас берега Невы, под своды Храма, хранителя славы и величия той России, которую Ты вместе с нами так любила, гибель которой так оплакивала и крушение которой свело Тебя в могилу. Мир . измученной душе Твоей!» (Сохранены все особенности написания С. Поповского — А.З.). Да, в то время люди еще умели быть честными. Вряд ли кто-нибудь из них подал бы руку Т. Куликовскому, Н. Романову или кому-то из их соратников и сторонников. Впрочем, и в 1920-е годы лжецов было предостаточно. С их «творчеством» нам предстоит познакомиться.

Как уже упоминалось, обвинения в «заговоре», которые широко используются вчерашними и сегодняшними фальсификаторами, содержатся в мемуарах В. Пуришкевича, М. Палеолога и М. Родзянко. Разберем их по порядку.

Мы упомянули первым Пуришкевича потому, что именно в его дневнике «Как я убил Распутина», вышедшем в 1924 году, содержится запись, связанная с уже сказанным нами ранее. Под 26 ноября 1916 года, при описании разговора Пуришкевича с Великим Князем Кириллом Владимировичем (к чему мы еще вернемся), находим следующие слова: «Они (Владимировичи — А.З.) не оставили мысли о том, что корона России когда-нибудь может перейти к их линии, и не забыть мне рассказа Ивана Григорьевича Щегловитова о том, как в бытность его министром юстиции, к нему однажды разлетелся Великий Князь Борис Владимирович с целью выяснения вопроса: имеют ли по Законам Российской Империи право на престолонаследие они, Владимировичи, а если не имеют, то почему? Щегловитов, ставший после этого разговора с Великим Князем Борисом предметом их самой жестокой ненависти и получивший от них кличку Ваньки Каина, разъяснил Великому Князю, что прав у них на престолонаследие нет вследствие того, что Великая Княгиня Мария Павловна, мать их, осталась и после брака своего лютеранкой. Борис уехал, не солоно хлебавши, но через некоторое время представил в распоряжение Щегловитова документ, из коего явствовало, что Великая Княгиня Мария Павловна из лютеранки уже обратилась в православную. » Все в этом рассказе является абсолютной чепухой. Создается впечатление, что автор либо считал своих читателей глупцами, либо сам не отличался большим умом. Во-первых, Великий Князь Борис Владимирович, даже если у него и возникли бы какие-то сомнения по этому поводу, мог при желании найти другого консультанта, а не бежать с вопросом прямо к министру юстиции. Во-вторых, И. Щегловитов никак не мог дать Борису Владимировичу воспроизведенного Пуришкевичем ответа. Министр входил в состав Особого Совещания, которое как раз рассматривало вопрос о возможности лишения Великого Князя Кирилла Владимировича прав на престолонаследие в связи с его женитьбой. А это значит, что ни у кого не было сомнений в наличии у Великого Князя таковых прав. Если Щегловитов действительно придерживался точки зрения, которую ему приписывает Пуришкевич, то он уже тогда изложил бы ее, чтобы показать отсутствие надобности в дальнейшей работе Особого Совещания. В-третьих, Великому Князю Борису Владимировичу не было никакой нужды знакомить Щегловитова с неким «документом» о принятии Великой Княгиней Марией Павловной Православия, ибо этим документом являлся опубликованный во всенародное известие Манифест Императора Николая II от 10 апреля 1908 года, в котором, в частности, говорилось: «Любезнейшая Тетка Наша, Великая Княгиня Мария Павловна, познав и испытав, в согласии с Своим Супругом, истину Православия, возжелала, по душевному влечению Своему, соединиться с Нами в вере и в общении церковных молитвословий и таинств, сегодня восприяла Она, к великой Нашей радости, Православную Нашу веру и Святое Миропомазание. Возвещая всем верным Нашим .подданным о сем желанном событии, повелеваем именовать Ее Императорское Высочество Благоверною Великою Княгинею». Сомнительно, чтобы министр юстиции нуждался в посторонней помощи для ознакомления с Царским Манифестом.

Чтение этого пассажа из дневника Пуришкевича позволяет понять, откуда почерпнуты познания юриспруденции «старым монархистом» Тальбергом и его последователями. Но уж слишком недоброкачественный источник они выбрали. Вполне возможно, что дневник вообще написан не В. Пуришкевичем, а является подделкой, как и аналогичный дневник А. Вырубовой. Но даже если он и принадлежит перу самого Пуришкевича, утешения мало. Личность этого человека, демагога, клеветника и убийцы, не вызывает никакого доверия. Для крушения Монархии Пуришкевич сделал не меньше, чем Милюков, в которого он картинно швырял стаканами на заседаниях Государственной Думы. Мы отнюдь не принадлежим к почитателям Г. Распутина, более того, считаем, что, вольно или невольно, он сыграл крайне отрицательную роль, но организованное Пуришкевичем убийство, а тем паче похвальбы в этом, не могут вызывать ничего, кроме чувства омерзения.

Следующий источник, легший в основу мифа — воспоминания посла Французской республики в России М. Палеолога. Воспоминания написаны в форме дневника, и налицо желание создать впечатление, что мы имеем дело с поденной записью. Однако невооруженным глазом видно, что этот дневник представляет из себя позднейшую литературную обработку М. Палеологом его настоящих записок. А это обесценивает воспоминания на 90%. Сам М. Палеолог, любитель сплетен и сенсаций, автор дешевой книжонки «Роман Императора», конечно, не задумывался, что правда рано или поздно выплывает наружу. Да ему это было и безразлично. Иной цели, кроме как заинтересовать читателей скандальными историями, не заботясь об их соответствии действительности, у него не было. В этом может убедиться каждый, кто читал его книгу «Царская Россия накануне революции».

М. Палеологу, действительно, приходилось встречаться и разговаривать со многими высокопоставленными лицами России, в том числе и с Великой Княгиней Марией Павловной. Эти лица высказывали при нем свои суждения по вопросам внешней и внутренней политики России, иногда, естественно, и в критическом духе. Но М. Палеолог не ограничивается констатацией тех или иных мнений. Все свое повествование он «разукрашивает» собственными домыслами, основанными на собираемых им повсюду сплетнях. Причем довольно часто обнаруживает незнание вещей и попадает впросак. Например, в записи за 16 мая 1916 г., описывая завтрак у Великой Княгини Марии Павловны, он заявляет: «Великая Княгиня уже давно втайне лелеет мечту видеть на престоле одного из своих сыновей, Бориса или Андрея». Приглашение на завтрак, вызванное желанием Великой Княгини оказать честь представителям союзных держав во время войны, Палеолог истолковывает, как зарабатывание ей некоего политического капитала для возможного воцарения своих детей. Разберемся с этими утверждениями. Сперва неплохо было бы выяснить, откуда Палеолог узнал о «мечтах» Марии Павловны, коль скоро они были тайными? Думается, из тех же великосветских сплетен. Затем вызывают вопрос и имена. Почему именно «Борис или Андрей»? Как известно, российские законы о престолонаследии, не допускающие никаких инотолкований, устанавливают твердый порядок перехода престола. В то время в очереди наследования за Цесаревичем следовал брат Царя Великий Князь Михаил Александрович, за ним двоюродный брат Великий Князь Кирилл Владимирович, а уже после него его младшие братья, сперва Борис, а потом Андрей. Никаких «или» быть не могло, и Великая Княгиня Мария Павловна прекрасно это знала. Но куда уж было постигнуть такие «сложности» послу Франции, правила престолонаследия в которой не отличались особой четкостью и при монархии, в чем аналогичные российские правила выгодно от них отличались, не позволяя никаких нарушений в наследовании, вне зависимости от присутствия или отсутствия г. Палеолога на каких бы то ни было завтраках.

Далее М. Палеолог приписывает Великой Княгине Марии Павловне разного рода критические замечания в адрес Государыни Императрицы. Как мы уже говорили, у Александры Феодоровны не сложились отношения с Членами Императорского Дома. Тон этому задала вдовствующая Императрица. Только Мария Павловна хотела помочь молодой невесте, а затем супруге Государя освоиться в России, но ее стремления не встретили взаимности. Все без исключения Члены Императорского Дома считали, что Государыня часто вмешивается в дела, в которых недостаточно разбирается, что она сама подвержена влияниям и отрицательно влияет на Государя. Иногда эти мнения были вызваны предвзятостью, но случалось, соответствовали истине. В своем кругу Члены Династии нередко обсуждали положение и высказывались в адрес Императрицы. Не составляла исключения и Великая Княгиня Мария Павловна, очень любившая Государя, которой было просто по человечески обидно за некоторые поступки Александры Феодоровны. В любом случае, она никогда не нарушала рамок приличия, что видно даже из писаний Палеолога.

Пытаться представить Великую Княгиню Марию Павловну зачинщицей смут в Императорской Фамилии значит оскорблять не только ее память, но и память Царя Мученика, именовавшего любимую «тетю Михень» «столпом семейства». И разве не примечательно, что несмотря на то, что в их отношениях всегда чувствовался холодок, именно к Великой Княгине Марии Павловне в начале сентября 1915 года неожиданно приехала Государыня, чтобы поделиться Своими переживаниями. Вот что пишет в своем дневнике Великий Князь Андрей Владимирович: «На днях Алик c заехала к Мама в Царское Село с двумя дочерьми чай пить. Следует отметить, что за двадцать лет это первый раз, что Алик c без Ники приезжает к Мама. Но самое интересное, это разговор, который происходил. Алик c горько жаловалась, что все, что бы она ни делала, все критикуется, в особенности в Москве и Петрограде. Все восстают против нее и связывают ей этим руки. «Приехали теперь из Германии сестры милосердия, для пользы дела мне следовало бы их принять, но я этого не могу делать, т.к. это будет снова истолковано против меня». Мама спросила, правда ли, что она и весь двор переезжают в Москву? «Ах, и до тебя это дошло. Нет, я не переезжаю, и не перееду, но «они» этого хотели, чтобы самим сюда переехать (тут она дала ясный намек, кто это «они»: Николай Николаевич и черногорки), но, к счастью, мы об этом вовремя узнали и меры приняли. «Он» (Великий Князь Николай Николаевич — А.З.) теперь уедет на Кавказ. Дальше терпеть невозможно. Ники ничего не знал, что делается на войне; «он» ему ничего не писал, не говорил. Со всех сторон рвали у Ники власть. Урывали все, что было возможно. Это недопустимо в такое время, когда нужна твердая и непоколебимая власть среди этого развала во власти. Я умоляла Ники не гнать Горемыкина в такое время. Это верный и преданный человек, твердых убеждений и правил. Нельзя же ему гнать от себя людей, ему преданных. Кто же тогда останется у него?» Мама, передавая мне этот разговор, говорила, что Алик c производила глубокое впечатление искреннего горя по поводу текущих событий. Большое впечатление производило ее негодование относительно «черногорок» и их замыслов; она не передала, в чем было дело, но ясно сквозило, что она узнала нечто важное, угрожавшее не только ей лично, но и самому Ники. Это дает ключ к тому загадочному, как тогда казалось, ее поведению у тети Minny (у вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны — А.З.), когда она говорила с Ксенией. Мама несколько раз повторяла, что Алик c произвела на нее глубокое впечатление. Тут было действительно отчаяние; Алик c смотрела на вещи именно так, как мы смотрели, и все, что она говорила, было ясно, положительно, верно. (. ) Этот эпизод в нашей семейной жизни важен в том смысле, что дал нам возможность понять Алик c . Почти вся ее жизнь у нас была окутана каким-то туманом непонятной атмосферы. Сквозь эту завесу фигура Алик c оставалась совершенно загадочной. Никто ее в сущности не знал, не понимал, а потому и создавали догадки, предположения, перешедшие впоследствии в целый ряд легенд самого разнообразного характера. Где была истина, трудно было решать. Это было очень жалко. Фигура Императрицы должна блестеть на всю Россию, должна быть видна и понятна, иначе роль сводится на второй план, и фигура теряет необходимую популярность. Конечно, приведенный выше разговор не может восстановить все то, что было потеряно за 20 лет, но для нас лично, конечно повторяю, этот разговор очень важен. Мы увидели ее в новом освещении, увидели, что многое из легенд не верно, что она стоит на правильном пути. Ежели она и не сказала больше, нежели она это сделала, то, надо думать, причин к этому у нее было достаточно. Но видимо все же, что у нее накипело много на душе, и потребность хоть часть вылить побудила ее приехать к Мама». Эта встреча состоялась 3 сентября и не прошла незамеченной. О ней подробно пишет и начальник дворцовой полиции генерал А. И. Спиридович в книге «Великая Война и февральская революция 1914-1917 гг.»

То, что Государыня Императрица бывала несправедлива, подтверждает эпизод, случившийся через год после этого, который к сожалению, свел на нет начавшееся сближение. Александра Феодоровна 17 сентября 1916 года допустила бестактность не только по отношению к Великой Княгине Марии Павловне, но и к Государю Императору. Рассказ об этом мы находим в воспоминаниях генерал-лейтенанта А. Мосолова. Получив разрешение Государя Императора Великая Княгиня Мария Павловна поехала в Ливадию, чтобы ознакомиться там с работой военных госпиталей. 16 сентября, на следующий день по прибытии, она осмотрела эти госпитали и осталась очень довольна, т.к. ее всегда волновало их состояние и положение раненых. Своей радостью она поделилась с Императрицей. А на следующий день вдруг получила оскорбительный ответ: «Удивляюсь, что Вы, не предварив хозяйку, остановились в Ливадии. Что мои госпитали в порядке, мне известно». Посоветовавшись с Мосоловым, Великая Княгиня решила воздержаться от ответа, который она хотела послать под первым впечатлением. Справедливо ли было подобное обращение с пожилой уже женщиной, все силы отдающей трудам на нужды фронта, устроившей в своем дворце склад белья для раненых и возвратившихся из германского плена, снарядившей на свои средства санитарный поезд и санитарные автомобильные отряды на передовые позиции, и не подрывал ли этот поступок авторитета Государя Императора, разрешившего поездку Великой Княгини и ее пребывание в Ливадии? Не трудно понять, что такие действия вызывали взаимное отчуждение Государыни и других Членов Августейшей Фамилии.

Отвлечемся на время от воспоминаний М. Палеолога и вернемся к дневнику Пуришкевича, именно к описанию им своего разговора с Великим Князем Кириллом Владимировичем, состоявшегося, будто бы, 26 сентября 1916 г. Пуришкевич пишет:

«Около 12 часов дня ко мне позвонили по телефону из дворца Великого Князя Кирилла Владимировича и передали, что Его Высочество просит меня заехать к нему сегодня по важному делу около 2-х часов. Я ответил, что буду, и решил поехать, хотя Великий Князь Кирилл, как и оба милые его братья всегда внушали мне чувство глубочайшего отвращения, вместе с их матерью Великой Княгиней Марией Павловной, имени коей я не мог слышать хладнокровно на фронте в течение всего моего пребывания там с первых дней войны, (видимо, Пуришкевичу не давала покоя та любовь и популярность, которыми Великая Княгиня пользовалась среди солдат и офицеров. А.З.). Я чувствую, что Владимировичи и их мамаша, оставшаяся закоренелой немкой и германофилкой не только вредят нашим армиям на фронте (!? -А.З.), но и беспрестанно подкапываются под Государя, прикрываясь идейными мотивами блага Родины, (напоминаю, это пишет убийца Г. Распутина — А.З.)». Далее следует цитированная легенда о беседе Великого Князя Бориса с Щегловитовым, и Пуришкевич продолжает: «В два часа дня я входил в подъезд дворца Великого Князя на улице Глинки и через несколько минут был им принят. Официальным мотивом приглашения меня, как я понял из первых слов его разговора, было желание его жены Виктории Федоровны, милейшей и умнейшей женщины, родной сестры румынской Королевы Марии, дать мне несколько поручений к Румынской Королеве, ввиду отъезда моего с санитарным поездом на румынский фронт через Яссы; но в сущности это было лишь претекстом для нашего свидания со стороны Великого Князя, а хотелось ему, видимо, другого: он желал, по-видимому, освещения с моей стороны настроения тех общественных групп, в которых я вращаюсь, а попутно ему хотелось раскусить, отношусь ли я лично отрицательно лишь к правительству Императора, или же оппозиционность моя поднимается выше.

По-видимому, мое направление его не удовлетворило: он понял, что со мной рассуждать и осуждать Государя не приходится, и очень быстро прекратил этот разговор, который сам начал в этой области. (. )

Выходя из дворца Великого Князя я, под впечатлением нашего с ним разговора вынес твердое убеждение, что он вместе с Гучковым и Родзянко затевает что-то недопустимое, с моей точки зрения, в отношении Государя, но что именно, я так и не смог себе уяснить».

Честнее было бы сказать, что у автора дневника, вышедшего в свет «случайно» именно в 1924 году, когда Государь Кирилл Владимирович принял Императорский титул, просто не хватило фантазии, чтобы придумать сам разговор. В этом отрывке, как и в истории о Щегловитове, мы вновь встречаемся с нагромождением нелепостей и лжи. Так, всякому, кто хоть немного интересовался историей Династии, известно, что Великая Княгиня Мария Павловна не только не была «германофилкой » , но и всегда подчеркивала, что по рождению принадлежит к Мекленбург-Шверинской Династии — единственной династии славянского происхождения в Германии. Она даже в шутку утверждала, что у нее больше славянской крови, чем у прирожденных Романовых. Сказать, что Мария Павловна и ее сыновья «вредят на фронте» вряд ли повернулся бы язык и у Пуришкевича. Скорее всего, (если дневник хотя бы частично подлинный) это позднейшая вставка, с целью компрометации Государя. Что касается желания узнать настроения различных групп, то ничего предосудительного в этом нет и усмотреть здесь некие происки может лишь тот, у кого самого рыльце в пуху. Если описываемая в дневнике встреча и состоялась, то можно с уверенностью утверждать, что Великий Князь Кирилл Владимирович не давал никакого повода заключить о его неблаговидных намерениях, иначе Пуришкевич непременно привел какие-нибудь слова Великого Князя, подтверждавшие эти инсинуации.

Здесь же, завершая разбор «дневника Пуришкевича», уместно процитировать еще одно интересное свидетельство, правда, из источников не менее сомнительного происхождения, но привлекающее внимание, во-первых из-за того, что оно не противоречит известным фактам, а во-вторых потому, что автор, подлинный или мнимый, не имел никакой выгоды лгать. Речь идет о воспоминаниях личного секретаря Г. Распутина Арона Симановича «Распутин и евреи». Говоря о борьбе с Распутиным, возглавляемой Великим Князем Николаем Николаевичем, Симанович обронил фразу: «Но не все Великие Князья приняли в ней участие. Двоюродные братья Царя: Кирилл, Борис и Андрей, сыновья Великого Князя Владимира, оставались в стороне и не могли быть вовлечены в борьбу». Иными словами, Владимировичи, наверное единственные из всей Семьи, не пожелали стать вольными или невольными участниками антидинастической кампании, развернутой под флагом «борьбы с Распутиным», последнюю точку в которой поставил Пуришкевич. Единственный публичный документ, связанный с их отношением к Распутину — это коллективное письмо всех Членов Династии Государю Императору в защиту Великого Князя Димитрия Павловича, уже после убийства Распутина, подписанное также и Владимировичами. Однако до этого они сознавали, что стрелы, выпущенные в Распутина, на деле летели в Императора и Императрицу.

Завершая первую главу, мы не можем обойти вниманием еще одну серию «свидетельств» о «заговоре» Владимировичей, на сей раз относимом к началу 1917 г. Наиболее широко известна цитата по этому поводу из воспоминаний М. Родзянко «Крушение Империи». По утверждению Родзянко, Великая Княгиня Мария Павловна настойчиво просила его прибыть к ней, и когда он пришел, то Великая Княгиня в присутствии всех сыновей, по инициативе Кирилла Владимировича якобы начала обсуждать с Родзянко вопрос о необходимости «уничтожить Императрицу». Стоит ли говорить, что в предыдущих воспоминаниях Родзянко «Государственная Дума и февральская революция» ни словом не упоминаются ни этот «заговор», ни «красный бант», хотя события изложены весьма подробно. Воспоминания пробудились у бывшего председателя Государственной Думы, выброшенного на свалку истории, лишь тогда, когда потребовалось скомпрометировать Законного Преемника Российских Императоров в изгнании. На самом деле, как известно из дневника Великого Князя Андрея Владимировича, во время встречи с Родзянко речь шла о судьбе Великого Князя Димитрия Павловича и о том, каким образом уговорить Государя отменить распоряжение о его ссылке в Персию.

Усердствовал в деле оклеветания Государя Кирилла Владимировича и другой думец — А. Ф. Керенский. Во время своих публичных выступление в марте 1936 года в Париже о том, возможно ли было спасти Царскую Семью он, например, истерически кричал: «Было или не было, что Великий Князь Кирилл Владимирович устраивал заговоры в армии с целью заточить Государыню в монастырь!» (как видим, здесь все — таки не идет речь о намерениях «уничтожить» — и на том спасибо!). В посвященном этим выступлениям материале в газете «Возрождение» от 19 марта 1936 года, кроме того, утверждалось, что Кирилл Владимирович присылал к Керенскому эмиссара, спрашивая «не произойдет ли революционного взрыва, если будет произведена революция наверху и Государя заставят отречься». Это уже верх абсурда – только при мании величия неудавшегося «доброго гения русской революции» можно было приписать себе столь значительную роль, а Кириллу Владимировичу столь глупый вопрос.

От своих русских собратьев не отставал посол Французской республики М. Палеолог, даже превосходя их в «красочности описания». В записи, датированной 5-м января 1917 г. он отмечает: «Вечером я узнал, что в семье Романовых великие тревоги и волнение. Несколько Великих Князей, в числе которых мне называют трех сыновей Великой Княгини Марии Павловны: Кирилла, Бориса и Андрея, говорят ни больше ни меньше как о том, чтобы спасти царизм путем дворцового переворота. С помощью четырех гвардейских полков, которых преданность уже поколеблена, двинутся ночью на Царское Село; захватят Царя и Царицу; Императору докажут необходимость отречься от престола; Императрицу заточат в монастырь; затем объявят Царем Наследника Алексея, под регентством Великого Князя Николая Николаевича. Инициаторы этого плана полагают, что Великого Князя Дмитрия его участие в убийстве Распутина делает самым подходящим исполнителем, способным увлечь войска. Его двоюродные братья, Кирилл и Андрей Владимировичи пришли к нему в его дворе w на Невском проспекте и изо всех сил убеждали его «довести до конца дело народного спасения». После долгой борьбы со своей совестью Димитрий Павлович в конце концов отказался «поднять руку на Императора»; его последним словом было: «я не нарушу своей присяги в верности». А под 21 января содержатся сведения о том, что «Император дал дружески понять своей тетке, Великой Княгине, что его двоюродным братьям, Великим Князьям Кириллу и Андрею, следовало бы в собственных интересах удалиться на несколько недель из Петербурга. Великий Князь Кирилл, морской офицер, «исходатайствовал» себе инспекторскую командировку в Архангельск и Колу; Великий Князь Андрей, у которого слабая грудь, поедет на Кавказ». Перед нами вновь образчик «классической» сплетни. Обращает на себя внимание противоречие Палеолога самому себе — то у него Владимировичи сами хотят вступить на престол, а тут вдруг начинают стараться для Великого Князя Николая Николаевича. При этом главную ставку они делают на самую неудачную кандидатуру, какую только можно себе представить — Великого Князя Дмитрия Павловича, находящегося после убийства Распутина под домашним арестом в ожидании ссылки в Персию. Только такой неразборчивый сплетник, как М. Палеолог, мог сочинять подобные истории. Кстати, что касается инспекторской поездки Великого Князя Кирилла Владимировича, то в этом заключались его обязанности, как командира всех морских батальонов и флотилий, и принимать ее в виде наказания он не мог. Сведения об этой поездке содержатся и в Дневнике Императора Николая II под 20 января старого стиля: «Утром у Меня был Кирилл по возвращении из поездки на Мурман в г. Романов».

Конечно же, в Императорских дневниках нет ни намека даже на какое бы то ни было отдаленное подозрение Кирилла Владимировича в фрондерстве. Может быть, Государь не желал фиксировать в дневнике факты, связанные с неблаговидным поведением родственника? Тем, у кого возникает подобная мысль, мы рекомендуем обратиться к переписке Государя Императора и Государыни Императрицы. Там обо всех событиях говорится прямым текстом, иногда даже очень резко. Но при всем желании авторы мифа о «заговорах» не найдут там для себя ничего полезного вплоть до марта 1917 г. Вот несколько выдержек из писем Государыни, в которых она упоминает Великого Князя Кирилла Владимировича, его супругу и братьев:

«Я глубоко огорчена за тебя, что тебе советуют не ехать в крепость — это было бы истинной наградой для этих удивительных храбрецов. Говорят, что Даки была там на благодарственном молебне и слышала грохот пушек поблизости».

«Где находятся наши милые моряки? что они делают и с ними ли Кирилл?»

«Как хорошо, что Кирилл тоже в Ставке — ты можешь с ним поговорить по душе. Повлияй на него, чтобы он отделался от Николая Васильевича».

Государь в ответной телеграмме передает Государыне благодарность «Кирилла и Дмитрия».

По поводу упоминавшейся нами встрече с Великой Княгиней Марией Павловной Государыня писала Своему Августейшему Супругу: «О/льга/, Т/атьяна/ и я пили чай у Михень. Даки тоже была там (. ) — мы говорили о многом и они смотрят как должно на все. Они тоже возмущены всеобщей запутанностью и трусостью, и тем, что никто не хочет нести на себе ответственности. Она возмущается «Новым временем» и находит, что следует принять строгие меры против Суворина. Михень известно, что Милица (Великая Княгиня Милица Николаевна, супруга Великого Князя Петра Николаевича — А.З.) ведет переписку с Сувориным. Заставь полицию это выяснить, ведь это уже подлинная измена»:

7 сентября 1915 г. Государь пишет из Могилева: «Нынче я отправил Кирилла навестить генерала Иванова и его три великолепных армии после их недавних успехов. Он везет с собой свыше 4.200 крестов, а также офицерские ордена, он в восторге, что получил такое дело».

Государыню беспокоит, что в окружении Великого Князя Бориса появились недостойные люди: «Послушай, сделай умное дело, — пишет Она Государю, -вырази Кириллу сильное неодобрение тому, что Борис держит при себе эту скотину Плен (полковник И. М. Плен — А.З.). Его репутация ужасна: выгнанный из флота, уволенный Кириллом, принят в Бэбины атаманы — слишком большая честь для него носить этот мундир, иметь военные ордена и высокий чин. «

После конфликта с Великой Княгиней Марией Павловной из-за поездки последней в Ливадию (о чем мы уже рассказывали), Государыня в письме от 12 сентября 1916 г. упоминает об этом. Но Государь деликатно предпочел в ответе ни словом не коснуться этого вопроса.

А на отношение к Великому Князю Кириллу Владимировичу никак не повлиял и этот конфликт Государыни с его матерью. 15 сентября 1916 г. Александра Феодоровна пишет: «Мы обязаны спасти и сберечь гвардию. Мы говорили с Кириллом, который был моим соседом за столом, относительно батальона — он тоже одобряет идею, которую ты сообщил мне в последнем письме». Мнение Кирилла Владимировича всегда высоко ценилось и Императором, и Императрицей, и они часто советовались с ним.

Цитированных писем вполне достаточно, чтобы иметь представление о характере взаимоотношений между Императорской Семьей и Великим Князем Кириллом Владимировичем. В то время, как Государыня постоянно предостерегает Императора об опасности поведения Великого Князя Николая Николаевича и его родственников, она ни разу ни единым словом не намекает на какую-то подобную деятельность со стороны Владимировичей. Случается, и в их адрес она иногда высказывается неодобрительно, но ее неудовольствие связано только с чисто семейными небольшими трениями. В верности Кирилла Владимировича и его братьев Царица не сомневалась. Об этом лишний раз свидетельствует то, что когда в революционные дни до нее дошли ложные слухи о Великом Князе Кирилле (об этом речь впереди), она была крайне удивлена.

Морганатическая супруга Великого Князя Павла Александровича княгиня О. В. Палей пишет: «. По поводу Великого Князя, который самолично явился туда (в Думу — А.З.) третьего дня, (Императрица — А.З.) сказала по-английски: «Даже X., какой ужас. » То есть дошедшие до Императрицы слухи показались ей совершенно неожиданными. Мыслимо ли, чтобы так сказали о человеке, который, якобы, только и занимался заговорами, направленными на «уничтожение Императрицы», о чем знал чуть ли не весь Петроград, и которого за это отправляли в инспекционные поездки подальше от столицы?

Приходится встречаться с упреками Великого Князя Кирилла Владимировича за то, что он 12 февраля 1917 г. представил Государю свои соображения по поводу внутренней политики, якобы в «масонском духе». Ничего более глупого придумать, видимо, было невозможно. Такие записки Государю направляли едва ли не все Великие Князья, причем у каждого из них имелось свое мнение. Наиболее резкие письма присылал Великий Князь Николай Михайлович, за что в конце концов был сослан в свое имение Грушевку. Его брат — Великий Князь Георгий Михайлович — просил создать «ответственное министерство». А третий Михайлович — Александр, кстати, действительно бывший масоном, выступал против такого министерства, хотя считал, что существующее правительство своей бездарностью «готовит революцию». Смысл его проекта можно выразить милюковской формулировкой — не «ответственное министерство», а «министерство общественного доверия» Великий Князь Павел Александрович пытался убедить Государя «даровать Конституцию». Этот список можно продолжать и дальше. Ясно, что во всех этих проектах было что-то разумное, а что-то ошибочное, но вряд ли кто-нибудь, кроме помешавшихся на масонской теме, захочет сказать, что Великие Князья писали свои представления на имя Государя под диктовку масонов.

Генерал А. Мосолов утверждал, что «заговор» Великих Князей существовал лишь в воображении света». Это почти так — даже наиболее радикально настроенный Великий Князь Николай Михайлович в заговорах не участвовал, хотя и приветствовал «падение Самодержавия» в 1917 г. И все же категорически отрицать существования планов дворцового переворота было бы неверно. Вот только исходили они отнюдь не от Великого Князя Кирилла Владимировича, а от того, кто в эмиграции без зазрения совести клеветал на Государя — от Великого Князя Николая Николаевича. Причем последний не только не скрывал своего постыдного поведения, но и похвалялся им. В книге апологета Великого Князя Николая Николаевича бывшего генерала-квартирмейстера Штаба Верховного Главнокомандующего Ю. Н. Данилова (которого Государыня Императрица считала шпионом) «Великий Князь Николай Николаевич», написанной с санкции и под наблюдением Великого Князя, одобрительно повествуется: «В среде, например, земских и городских деятелей, игравших в истории русского общественного движения большую роль, произносилось не раз имя Великого Князя Николая Николаевича, в качестве лица, наиболее соответствующего для занятия Всероссийского Престола, с предоставлением стране ответственного министерства, главой которого намечали кн. Г. Е. Львова». На следующей странице сообщается, что князь Львов в беседе с Тифлисским городским головой и председателем Кавказского отдела Всероссийского земского союза городов А. И. Хатисовым утверждал, что «престол Всероссийский должен был бы перейти к Великому Князю Николаю Николаевичу». Хатисову было поручено передать предложение Львова Великому Князю, находившемуся после смещения с поста Верховного Главнокомандующего на Кавказе. Николай Николаевич ответил, что «подумает», и через несколько дней отказался. Очевидно, им руководили не идейные соображения, а простой страх за свою особу в случае неудачи (вообще он отличался паникерством и истеричным характером). Уже в эмиграции Великий Князь подтвердил факт этих предложений и даже выражал сожаление о своем отказе. О переговорах стало известно в Петрограде, и наверное, только революция спасла Николая Николаевича от назначения наместником Дальнего Востока. О его окончательной измене в 1917 г. мы расскажем в своем месте.

Разобрав все основные свидетельства против Великого Князя Кирилла Владимировича, относящиеся к дореволюционному этапу Его жизни, мы можем утверждать — все они по отдельности и вместе взятые не стоят выеденного яйца, противоречат общеизвестным фактам, авторитетным источникам, да зачастую и сами себе. Но впереди нам предстоит разбор еще более обширного материала — и там творцы «антикирилловского» мифа превзойдут сами себя.

Глава 2

В революционном смерче

Переходя к главной теме нашего исследования, мы должны сказать несколько слов о сущности происшедшего в февральско-мартовские дни 1917 года. Эти события вошли в историю под названием «великой бескровной февральской революции» в интерпретации либералов, или «февральской буржуазно-демократической революции» в терминологии марксистов. Итогом революции стало свержение Монархии и установление республики, с последующим приходом к власти интернационального большевистского режима. Плоды этого «народного завоевания» мы пожинаем по сей день, и еще будем пожинать в обозримом будущем. Слава Богу, сейчас в России появилась возможность хотя бы попытаться понять и сказать правду о том, какое преступление совершилось в 1917 г. Переиздана эмигрантская литература, написаны и отечественные исследования. Но почти все авторы, даже отрицательно относящиеся к революции, пытаются найти виноватых и снять ответственность с себя или со своих идейных предшественников. Одни всю вину возлагают на «взбунтовавшуюся чернь», другие полагают, что революцию совершил лишь узкий круг заговорщиков из Думы, генералитета и аристократии, третьи отстаивают «жидо-масонское» авторство революции, а кое-кто считает виноватым во всем самого Государя Императора. Безусловно, говорить о виновности в революции Царя-Мученика могут лишь крайне убогие духовно люди. Они уподобляются адвокатам отцеубийц, строящим защиту на тезисе, что «отец плохо воспитал их». Конечно, для каждого нормального и порядочного человека любые ошибки отца в воспитании детей не могут явиться оправданием убийства ими собственного родителя. Категорически отрицая «вину Императора», мы в то же время считаем в корне ложной и теорию «фатализма» Государя, отстаиваемую некоторыми псевдоправославными авторами, утверждающими, что Царь-Мученик «покорно подчинился судьбе» или «своим отречением наказал обезумевший народ», и усматривающими в этом отречении какой-то глубоко продуманный мистический акт. В ходе изложения мы покажем, что Император действовал в соответствии с политической обстановкой. Также мы постараемся указать и причины, почему Государю не удалось предотвратить крушение Монархии.

В остальном же мы берем на себя смелость утверждать, что в таком явлении, как революция, не может быть невиновных. Допустимо говорить лишь о степени вины, но снять ее полностью нельзя ни с кого. Да, переворот готовили в Думе. Да, то или иное участие в нем приняли представители армейской верхушки и аристократии. Да, его поддерживали и приветствовали представители интернационального капитала. Но все это никоим образом не снимает ответственности ни с народа, действительно в каком-то пьяном угаре ликовавшего по поводу «свободы», ни с церковной иерархии, поддавшейся общим настроениям и не только не сказавшей обличительного слова, но в ряде случаев совершившей чисто революционные акции. Доля истины в том, что «Царя сверг народ», конечно есть. Но только говорит это в пользу народа и против Монархии ровно в той же мере, в какой изгнание и убийство детьми собственного отца говорит в пользу отцеубийц и против их жертвы. Революция — не простой «социальный взрыв». Вернее будет назвать ее коллективным безумием, вызванным не столько экономическими и политическими причинами, сколько глубокой духовной деградацией народа. Революция не просто разрушает — она опрокидывает установленный Богом порядок, заменяя его своим антипорядком. Революционные события не поддаются рациональному осмыслению и сейчас, а люди, попавшие тогда в водоворот событий, тем более были лишены возможности адекватно понимать происходящее.

Попытка спасти Монархию в феврале 1917 года, о которой пойдет речь, не увенчалась успехом. Сейчас, сопоставляя все, что известно о сложившейся ситуации, мы сознаем, что шансов у нее почти не было. Но это нисколько не умаляет подвига тех, кто среди революционного шабаша до конца служил своему Государю — в первую очередь Великих Князей Кирилла Владимировича и Павла Александровича.

22 февраля Государь Император отбыл из столицы в Ставку в Могилев. На следующий день в Петрограде начались спровоцированные недостатком черного хлеба беспорядки. На Путиловском заводе была объявлена забастовка (между прочим, Путилова называют одним из сторонников дворцового переворота). Вскоре демонстранты переходят к стычкам с полицией. Градоначальник Балк призвал на помощь войска, но части, расположенные в Петрограде и состоящие из недавно призванных, ожидавших отправки на фронт, оказались ненадежными. Солдаты пере ходят на сторону демонстрантов. Мало того , совершаются убийства офицеров (только в Кронштадте их было убито 60). Беспорядки усиливаются, но ни правительство князя Голицына, ни командующий Петроградским военным округом генерал Хабалов не предпринимают решительно никаких активных действий к подавлению восстания. В ночь с 25 на 26 февраля состоялось заседание Совета Министров, который вместо того, чтобы заняться наведением порядка, решает вступить в переговоры с Государственной Думой. Дума, еще не зная, как будут развиваться события, осторожно выдвинула свою «программу-минимум»: отставка Голицына и создание «министерства доверия» из министров, стремящихся к компромиссу с Думой. Сперва это требование правительство было склонно удовлетворить, но 26-го, посчитав, что положение нормализуется, Голицын проставил дату в заранее подготовленном и подписанном Государем указе о приостановлении работы Думы. А время уже было упущено, и указ лишь подлил масла в огонь.

Не давая никакого серьезного отпора бунту, ни Хабалов, ни правительство не позаботились о том, чтобы сообщить Государю Императору полную и правдивую информацию. Вполне вероятно, что они опасались наказания и надеялись собственными силами угасить пламя, разгоревшееся из-за их бездеятельности. Это привело к трагическим результатам — Государь имел о происходящем совершенно искаженное представление и не понимал серьезности положения.

Николай II искренно верил, что революционное движение представляет собой кучку оторванных от народа интеллигентов. Он не мог допустить мысли, что во время войны его любимый народ, поддавшись на дешевую пропаганду, устроит бунт. О том, что Император не отдавал себе отчета в опасности взрыва, свидетельствуют почти все мемуаристы. Действия Государя, которые можно теперь признать в той или иной мере ошибочными, проистекали именно из отсутствия у него верного представления о ходе восстания.

Говоря так, мы предвидим упреки некоторых авторов, которые рисуют идеализированную картину: Император, видя народную измену и не желая ни на йоту поступиться своими самодержавными принципами, которым он присягал при коронации, слагает с себя власть, видя глубокий мистический смысл в своем акте. На деле мы увидим, что Император Николай II вовсе не был таким фаталистом и мистиком, его распоряжения меняются в зависимости от получаемой информации и вполне политически разумны. В том, что они не исполняются или теряют актуальность вина ложится не на Государя, а на думских и военных предателей и бездарных министров.

Первая телеграмма из Петрограда в Могилев от Хабалова Начальнику Штаба Алексееву приходит 25 февраля. В ней сообщается о беспорядках, начавшихся 23 февраля. Напомним, что 25 положение стало критическим. А Государю об этом доложили подробно только 27 февраля, когда революция практически уже победила в столице! Под этой датой Император записал: » В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство быть так далеко и получать ОТРЫВОЧНЫЕ (выделено мной — А.З.) нехорошие известия». В это время в Ставку летят телеграммы от Родзянко: «Волнения, начавшиеся в Петрограде, принимают стихийный характер и угрожающие размеры. (. ) Правительственная власть находится в полном параличе и совершенно бессильна восстановить нарушенный порядок».

Нужно сказать, что думские круги одновременно хотели революции и боялись ее. Они испытывали страх как перед карой в случае провала переворота, так и перед стихией разбушевавшейся толпы в случае успеха. Действия Думы осторожны — она начинает с довольно скромных требований, и лишь потом, почувствовав силу, доходит до требования отречения Императора. В начале оптимальным вариантом для думцев было воцарение Наследника Алексия Николаевича при регентстве Великого Князя Михаила Александровича, которые не стали бы препятствием для «ответственного министерства» и дальнейшей трансформации Монархии из самодержавной в символическую парламентарную. Сохранение института Монархии нужно было умеренным думским кругам для создания формальной юридической базы переворота — даже позднее Милюков утверждал, что если бы Монархия сохранилась, то временное правительство не постигла его печальная участь. Однако, умеренные думцы по мере развития событий были отстранены от руководства революцией, а вскоре и вовсе выброшены с политической арены. На смену им шли Керенские, а за ними и большевики. Но тогда Родзянко, Милюков, Гучков и прочие не отдавали себе в этом отчета, и всеми силами желая остаться у кормила «великой бескровной», стали жалкими марионетками Совета.

В ответ на шаг Голицына Родзянко телеграфировал в Ставку 27 февраля: «Занятия Государственной Думы указом Вашего Величества прерваны до апреля. Последний оплот порядка устранен. » Далее он сообщал о бунте в гвардейских полках и убийствах офицеров. Со своей стороны Хабалов просил прислать с фронта подкрепление (не используя при этом, как мы увидим, силы, имеющиеся в самой столице). И в тот же день, в 13 ч. 15 мин. военный министр Беляев отправил ген. Алексееву в Ставку телеграмму следующего содержания: «Начавшиеся с утра в некоторых войсковых частях волнения твердо и энергично подавляются оставшимися верными своему долгу ротами и батальонами. Сейчас не удалось еще подавить бунт, но твердо уверен в скором наступлении спокойствия, для достижения коего принимаются беспощадные меры. Власти сохраняют полное спокойствие». Налицо явная дезинформация, вызванная либо безответственностью военного министра, либо сознательной ложью. Уже вечером он был вынужден известить, что «военный мятеж немногими оставшимися верными долгу частями погасить пока не удается. Напротив того, многие части постепенно присоединяются к мятежникам». Государь Император, уже раньше почувствовавший, что в Петрограде творится что-то непонятное, принял решение лично выехать в Царское Село, чтобы на месте разобраться в происходящем. Это решение стало роковым для него — он попал в западню и оказался оторванным от войск, на которые можно было опереться. Однако нельзя считать отъезд Государя из Ставки политической ошибкой. В тех условиях он, конечно, не мог поступить иначе. Впереди себя Царь послал генерала Н. Иванова с отрядом, предписав ему по возможности нормализовать положение.

Что же происходило в это время в столице Российской Империи? Совет Министров прекратил свое существование и без акта Государя Императора. Министры просто разбежались. Генерал Хабалов пытался организовать что-то вроде сопротивления бунту, но делал это неумело и нерешительно. Он, видите ли, не желал проливать кровь! Пройдет несколько месяцев, и вместо крови десятков смутьянов начнет проливаться кровь миллионов людей.

Атмосферу, царившую в столице, характеризует судьба отряда полковника А. Кутепова (будущего белого генерала и руководителя РОВСа в эмиграции). Отряд просто неожиданно растворился в толпе и Кутепову ничего не оставалось, как спрятаться в доме на Литейном проспекте.

В это время Великий Князь Кирилл Владимирович находился в Петрограде. Первым его побуждением было — сделать все возможное, чтобы остановить хаос. С надеждой найти взаимопонимание у тех, на кого в первую очередь ложилась ответственность за порядок в столице, Великий Князь прибыл в градоначальство. Градоначальник Петрограда А. Балк так описывает встречу с Кириллом Владимировичем: «Не успели еще кончить совещания генералы Беляев и Хабалов, как, проходя по приемной в кабинет, я к немалому удивлению, увидал подымающегося по парадной лестнице моей квартиры Великого Князя Кирилла Владимировича. За ним шел растерявшийся швейцар. Увидев меня, Великий Князь поздоровался и выразил желание переговорить совершенно наедине. Я провел Его Высочество незаметно для других через зал моей квартиры в мою малую гостиную. Великий Князь, сохраняя полное спокойствие, сел удобно в мягкое кресло, предложил мне сесть насупротив, и ровным, отчетливым, так хорошо всем известным голосом его покойного отца, спросил: «Каково, по Вашему, положение — «Военный бунт начался с 8 часов утра и до сих пор не только не подавлен, а с каждым часом увеличивается». «Разве войска из окрестностей не прибыли » «На сколько мне известно, прибыли 2 эскадрона, но и они бездействуют». «Что же будет дальше » — «Я полагаю, что ночью столица окажется в руках бунтовщиков». Великий Князь задумался, а затем голосом, полным горечи начал говорить: (слова Великого Князя не были зафиксированы в документе, хранящемся в архиве Гуверовского Университета, с которого сделана цитируемая нами публикация — А.З.).

Закончив разговор, спросил: «Не знаете ли, где генерал Беляев » «Здесь, на совещании с генералом Хабаловым». — «Я хотел бы его повидать. Проводите меня. «. Я провел Великого Князя и минут через 10 он уехал». Некоторыми подробностями дополняет это описание очерк, опубликованный в июле 1931 г. в газете Revue Hebdomadaire во Франции: «Ничего не сделано, ничего не решено. Градоначальничество кишит генералами и офицерами, полное тревожной и болезненной суеты. В это время прибывает Великий Князь Кирилл Владимирович, двоюродный брат Царя, командир Гвардейского Экипажа. Возмущенный малодушием военных властей, он выражает недовольство тем, что его не осведомили о событиях и побуждает Беляева (военного министра) принять более решительные меры. Но чего можно добиться от этих заводных паяцев со сломанной пружиной? Великий Князь предлагает послать моряков Гвардейского Экипажа: эти отборные войска могли бы быть могущественной опорой для слабого правительства. Но это была бы борьба, быть может вооруженное сопротивление, т.е. как раз то, чего командующий войсками Хабалов хочет избежать во что бы то ни стало. Он пытается уклониться от ответа: по его словам Гвардейский Экипаж ему неподведомствен. (В тоже время он, как вы помните, требовал прислать части с фронта — А.З.) Тем не менее, Великий Князь настаивает и, немного спустя, присылает две роты из самих надежных. Что с ними стало в невыразимом смятении этого рокового вечера?» Все сказанное вряд ли нуждается в комментариях. Великий Князь Кирилл с самого начала пытался предотвратить катастрофу, но столкнулся с возмутительным «непротивлением» бездарных военных. Однако, и в этой ситуации он продолжал деятельно искать пути к достижению контроля над положением в столице.

Любопытно, что до принятия на себя Великим Князем Кириллом Владимировичем Блюстительства Престола, а затем и Императорского Титула, революционеры предпочитали упрекать его не в «надевании красного банта», а напротив, в реакционности и желании «растоптать нежные ростки русской демократии». Поэт А. Блок, сотрудничавший в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного правительства, в своей книге «Последние дни Старого Режима» писал: «Приехавший в градоначальство Великий Князь Кирилл Владимирович рекомендовал Беляеву принять энергичные меры, и прежде всего, сменить Протопопова (министра внутренних дел — А.З.).; выражал неудовольствие, что ему не сообщают о событиях и спрашивал, что ему делать с Гвардейским Экипажем, на что Хабалов доложил, что Гвардейский Экипаж ему не подчинен. Кирилл Владимирович прислал к вечеру две «наиболее надежные» роты учебной команды Гвардейского Экипажа». О том же писали и марксистские историки. В примечаниях к воспоминаниям М. Родзянко «Крушение Империи» говорится: «Во время февральского переворота (Великий Князь Кирилл Владимирович — А.З.) предоставил наиболее надежные части своего экипажа в распоряжение генерала Хабалова для подавления революционного движения». Как вы догадываетесь, в сочинениях на тему «красного банта» нет ни слова о попытке Великого Князя Кирилла Владимировича активизировать сопротивление бунту.

Следует отметить, что Гвардейский Экипаж нес охрану Государыни Императрицы и Августейших Детей в Царском Селе. В подлинных воспоминаниях А. Вырубовой читаем: «Никогда не забуду ночи, когда немногие верные полки (Сводный Конвой Его Величества, Гвардейский Экипаж и Артиллерия) окружили дворец, так как бунтующие солдаты с пулеметами, грозя все разнести, толпами шли по улице ко дворцу». Этот эпизод произошел 28 февраля .

Но верных войск оставалось все меньше и меньше. Новобранцы легко поддавались на пропаганду и переходили на сторону восставших. 28 февраля Хабалов телеграфировал Алексееву: «Число оставшихся верных долгу уменьшилось до 600 человек пехоты и до 500 всадников при 15 пулеметах, 12 орудиях, с 80 патронами всего. Положение до чрезвычайности трудное». Но и последние силы использовались неразумно и без толку перегонялись то из Адмиралтейства в Зимний дворец, то обратно, и наконец были распущены. Положение не поддавалось контролю уже и для думцев, а правительство окончательно самоликвидировалось.

Фактически в Петрограде в это время не осталось ни одной законной властной структуры. Глава государства — Император — находился в пути, правительство распалось, а Дума была официально распущена до апреля. Но, формально подчинившись Императорскому Указу, думские депутаты создали новый орган. Его полным названием было — «Временный комитет членов Государственной Думы для ВОДВОРЕНИЯ ПОРЯДКА В СТОЛИЦЕ И ДЛЯ СНОШЕНИЯ С ЛИЦАМИ И УЧРЕЖДЕНИЯМИ» (выделено мной — А.З.). Тогда, 27 февраля, умеренные думцы остерегались еще явно выказать свою революционность и сформулировали название новообразованного органа так, чтобы он выглядел респектабельно в случае поражения восстания. Конечно, основания в Законах Временный Комитет не имел и полномочий на его образование никто депутатам не давал. Но, опять же формально, в условиях самоустранения правительства, создание Комитета могло бы быть оправдано. Могло бы, если бы он действительно следовал политике, зафиксированной в его названии. Сейчас мы знаем, что «водворение порядка в столице» понималось членами Комитета весьма своеобразно — разжигать беспорядок до тех пор, пока новое правительство не достигнет всех своих целей, а потом уже «умиротворить» использованную толпу. Но тогда еще роль комитета не стала очевидной. Напротив, рядом действий, отчасти продиктованных хитрым расчетом, а отчасти и совершенных в результате общей неразберихи, Комитет сперва выглядел достаточно положительно. Некоторые советские историки доказывали, что он стремился во что бы то ни стало сохранить Монархию, и даже самого Императора Николая II на Престоле. Ясно, что эти утверждения не выдерживают критики на фоне общеизвестных фактов. Но очевидно и то, что даже враждебно относящиеся к Императору в частности и к Монархии вообще депутаты, единые в своих разрушительных стремлениях, готовы были перегрызть друг другу глотку или хотя бы поставить подножку при первом удобном случае. А поэтому и «монархическая карта» не сбрасывались ими со счетов. 27 февраля М. Родзянко связался с находившимся в Гатчине братом Царя Великим Князем Михаилом Александровичем и попросил его приехать в столицу и постараться повлиять на Государя, чтобы тот удовлетворил требования Думы. В 22 часа 30 минут Великий Князь Михаил позвонил в Ставку и сказал генералу Алексееву: «Прошу Вас доложить от моего имени Государю Императору нижеследующее: для немедленного успокоения принявшего крупные размеры движения, по моему глубокому убеждению, необходимо увольнение всего состава Совета Министров, что подтвердил мне и князь Голицын (де-факто Совет Министров уже прекратил свое существование — А.З.). В случае увольнения кабинета, необходимо одновременно назначить заместителей. При теперешних условиях полагаю единственно остановить выбор на лице, отмеченном доверием Вашего Императорского Величества и пользующегося уважением в широких слоях, возложив на такое лицо обязанности председателя Совета Министров, ОТВЕТСТВЕННОГО ЕДИНСТВЕННО ПЕРЕД ВАШИМ ИМПЕРАТОРСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ (выделено мной — А.З.) Необходимо поручить ему составить кабинет по его усмотрению. Ввиду чрезвычайно серьезного положения, не угодно ли будет Вашему Императорскому Величеству уполномочить меня безотлагательно объявить об этом от Высочайшего Императорского Величества Имени, причем, с моей стороны, полагаю, что таким лицом в настоящий момент мог быть князь Львов. Генерал-адъютант Михаил». Кроме того, Великий Князь советовал брату отложить приезд в Царское Село на несколько дней. Государь Император ответил Великому Князю не лично, а через Алексеева. Он поблагодарил Михаила, но отклонил все его советы и предложения, сообщив, что примет решение лишь по прибытии, и информировав о посылке верных частей с фронта. Он не знал еще, что отряд назначенного командующим Петроградского военного округа генерала Н. Иванова также не будет в состоянии навести порядок. Трагический парадокс — совершив ряд бессмысленных в конечном итоге маневров, поезд с отрядом Иванова оказался по распоряжению некоего Бубликова запертым в тупике на станции, одноименной тому, кто в 1613 году положил свою жизнь ради спасения Царя — СУСАНИНО!

А Великий Князь Михаил Александрович после разговора со ставкой хотел вернуться в Гатчину, но дорога туда оказалась перекрытой бунтовщиками. Тогда Великий Князь направился в Зимний Дворец, откуда по его распоряжению и был выдворен обратно в Адмиралтейство отряд полковника Данильченко. Великий Князь, к сожалению, также не отличался решительностью, также боялся «пролить кровь», чтобы не сказали, «что Романовы опять (?! — А.З.) стреляют в народ». Через несколько дней он совершит еще один «благородный жест», отложив принятие Императорской Власти до решения Учредительного собрания. Если бы он знал, какую цену заплатит весь народ за этот «гуманизм»!

Великий Князь Михаил Александрович стал жертвой грязной игры, которую вел М. Родзянко. Изучая переписку председателя Государственной Думы со Ставкой и сопоставляя ее содержание с его действиями, мы можем вполне четко увидеть тактику Родзянко и тех, кто стоял за ним или поддерживал его. В своих телеграммах Родзянко старается представить себя верноподданным, который с самыми искренними намерениями информирует Государя о тяжелом положении в столице и предлагает свое решение проблемы — пойти на уступки умеренному и, якобы, в принципе вполне благонадежному крылу Думы. Одновременно Государь получал сведения от других лиц о том, что в Петрограде не все так плохо, что «беспорядки подавляются». По крайней мере некоторые из этих лиц впоследствии обнаружили свою причастность к заговору ( тот же генерал Алексеев). Итак, расчет Родзянко очевиден — все было направлено на то, чтобы Государь (у которого не было причин особенно доверять думскому председателю), получив более или менее правдивую информацию именно от него, в тоже время не поверил ей. Тогда Николай II неизбежно должен был допустить какие-то ошибки, в чем-то опоздать, что давало заговорщикам время, а в случае поражения революции, Родзянко мог бы оправдаться тем, что честно сообщал Императору о мятеже. Вот пример: Родзянко извещает о том, что «положение серьезное. В столице анархия. Транспорт продовольствия и топлива пришел в полное расстройство. Растет общественное недовольство. На улицах происходят беспорядочная стрельба, части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны (здесь Родзянко недвусмысленно намекает на собственную персону, лишь позднее ему дали понять его же товарищи по Думе, что он их не устраивает — А.З.) составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на Венценосца». Ситуация обрисована довольно правильно. Но Государь еще не знает о серьезности положения, ведь военные говорят совсем другое. И он лишь сказал министру Двора графу Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать». Это было 26 февраля. Тогда еще имелась возможность многое поправить.

Был в тактике Думы, олицетворяемой М. Родзянко, еще один важный аспект: добиваться у Государя все более важных уступок, а потом заявлять, что они уже «опоздали» и предъявлять новые требования. Расчет здесь не слишком сложный. Конечной целью тех, кто руководил революцией при ее зарождении, было отречение Николая II и переход в их руки всей полноты власти при молодом Наследнике. Но потребовать отречения сразу они, естественно, боялись. Лишив Императора возможности ориентироваться в обстановке, думцы осторожно прощупывали почву — насколько Царь готов идти на компромиссы, насколько безопасно выдвинуть следующее требование и т.д. А чтобы произвести на Государя большее впечатление, Родзянко старался использовать для давления на него Членов Династии, в первую очередь брата. Параллельно предпринималось все возможное, чтобы полностью изолировать Императора от тех сил, на которые он мог бы опереться.

Выйдя из Ставки 28 февраля, поезд Николая II к 1 марта доехал до станции Малая Вишера. Там он был остановлен и вынужден повернуть обратно, т.к. следующие станции Любань и Тосно будто бы были захвачены восставшими (это являлось ложью). Остановку Царского поезда организовал все тот же Бубликов, взявший на себя в самозванном Комитете руководство транспортом. Родзянко сообщил, что он собирается приехать для переговоров в Дно, где задержался поезд, но через некоторое время заявил, что «не может» этого сделать. Государь решил направиться в Псков, где располагался штаб Северного фронта. Но возглавлявший его генерал Н. Рузский также принадлежал к числу заговорщиков.

Тем временем в столице думцы все больше теряли контроль над страшным процессом, запущенным ими в ход. Складывалось то положение, которое Ленин назовет «двоевластием». Фактическая власть, по крайней мере большая ее доля, оказалась в руках Совета рабочих и солдатских депутатов, всем заправляли крайние левые партии. Думский Комитет использовал для давления на Императора и это. Получалось, что необходимо во всем согласиться с «умеренными» революционерами, чтобы не допустить прихода к власти революционеров «крайних». Для демонстрации своей «умеренности», 2 8 февраля Комитет выпустил воззвание к народу, в котором, в частности, говорилось о незыблемости Монархии. Запомните это — здесь один из ключей к пониманию событий 1 марта и действий Великого Князя Кирилла Владимировича.

Оказавшись меж двух огней (еще не нейтрализованный отряд генерала Иванова и бунтующие солдатские массы, управляемые Советом), Комитет решил обезопасить себя по крайней мере от первого. Участник заговора ген. Алексеев в 1 ч. 15 м. 1 марта телеграфировал из Ставки ген. Иванову, находившемуся в Царском Селе: «Частные сведения говорят, что 28 февраля в Петрограде наступило полное спокойствие. Войска, примкнув к Временному Правительству в полном составе, приводятся в порядок. Временное Правительство под председательством Родзянки, заседая в Государственной Думе, ПРИГЛАСИЛО КОМАНДИРОВ ВОИНСКИХ ЧАСТЕЙ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ПРИКАЗАНИЙ О ПОДДЕРЖАНИИ ПОРЯДКА. ВОЗЗВАНИЕ К НАСЕЛЕНИЮ, ВЫПУЩЕННОЕ ВРЕМЕННЫМ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ, ГОВОРИТ О НЕЗЫБЛЕМОСТИ МОНАРХИЧЕСКОГО НАЧАЛА РОССИИ (выделено мной — А.З.), о необходимости новых оснований для выбора и назначения правительства. ЖДУТ С НЕТЕРПЕНИЕМ ПРИЕЗДА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, ЧТОБЫ ПРЕДСТАВИТЬ ЕМУ ВСЕ ИЗЛОЖЕННОЕ И ПРОСЬБУ ПРИНЯТЬ ЭТО ПОЖЕЛАНИЕ НАРОДА (выделено мной — А.З.). Если эти сведения верны, то изменяются способы ваших действий, переговоры приведут к умиротворению, дабы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу, дабы сохранить учреждения, заводы, и пустить в ход работы. Воззвание нового министра путей Бубликова к железнодорожникам, мною полученное кружным путем, зовет к успешной работе всех, дабы наладить расстроенный транспорт. Доложите Его Величеству все это и убеждение, что дело можно привести мирно к хорошему концу, который укрепит Россию. Алексеев. 28 февраля 1917 г.»

Этот документ введен в научный оборот очень давно, но почти никто не обратил внимания на прямую связь содержащейся в нем информации с инициативой, получившей название «Манифест Великих Князей», и приходом в Думу Великого Князя Кирилла Владимировича, осуществленным в рамках широкого плана по спасению Монархии и сохранению на Престоле Императора Николая II. Итак, запомним: Комитет декларировал, что Монархический строй неприкосновенен, что все изменения будут осуществлены с санкции Императора и что войска должны пока войти в контакт с «временным правительством» для организации поддержания порядка до приезда Государя. Позднее обман обнаружится, но 1 марта воззвание Комитета давало возможность предположить, что он способен стать партнером в угашении революции.

Эту последнюю забрезжившую надежду и попытались использовать Великие Князья Кирилл Владимирович и Павел Александрович. При этом на Великого Князя Кирилла Владимировича, находившегося в Петрограде, легли самые тяжелые обязанности.

Великий Князь Павел Александрович из Царского Села старался помогать, чем мог, но фактически Кирилл Владимирович остался чуть ли не один на один с революционным Петроградом. Великий Князь Павел был сторонником частичных уступок ради того, чтобы предотвратить свержение Императора. Он решил подготовить к приезду Николая II Манифест в духе воззвания временного правительства от 28 февраля. Некоторые историки, например Э. Бурджалов, приписывали инициативу создания этою документа М. Родзянко. Оснований для этого мы не видим, хотя некоторое влияние председателя думского Комитета не исключено. Подробности создания Манифеста мы находим в воспоминаниях близкого к Великому Князю Павлу Александровичу адвоката Н. И. Иванова, опубликованных в русской газете «Путь» и морганатической супруги Павла Александровича княгини О. Палей. Адвокат Иванов осуществлял связь между Великим Князем Павлом и Родзянко. Последний заверял Великого Князя в своей преданности Императору и просил уговорить Государя сделать необходимые шаги навстречу «общественности». Великий Князь Павел Александрович решил составить проект Манифеста и встретить Царя на вокзале с готовым для подписания текстом. Великий Князь надеялся, что Государыня Александра Феодоровна поймет и одобрит необходимость такой меры. Но Императрица, также не имевшая представления о происходящем, считала уступки недопустимыми и ненужными. 2 марта она напишет Государю: »Павел, получивший от меня страшнейшую головомойку за то, что ничего не делал с гвардией, старается теперь работать из всех сил и собирается нас всех спасти благородным и безумным способом: он составил идиотский манифест относительно конституции после войны и т.д.» Между тем, манифест вовсе не был таким уж «идиотским», как казалось Государыне. Дух компромисса в нем присутствовал — но этот компромисс простирался до определенных границ. После напряженной работы и редактирования манифест был составлен. Главная его мысль была сформулирована в следующих словах: «Осеняя себя крестным знамением, Мы предоставляем Государству Российскому конституционный строй и повелеваем продолжить прерванные указом Нашим занятия Государственного Совета и Государственной Думы и поручаем председателю Государственной думы немедленно составить Временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласии с нами озаботиться созывом Законодательного Собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющего быть внесенным правительством проекта новых Основных Законов Российской Империи».

Великий Князь Павел подписал манифест, оставив место для подписей Великих Князей Михаила Александровича и Кирилла Владимировича, как старших в порядке престолонаследия, и Иванов повез документ в Петроград. Великий Князь Кирилл Владимирович знал об инициативе Павла Александровича заранее по переписке с ним. К этому времени он уже побывал в Таврическом дворце. К судьбе «Манифеста Великих Князей» мы еще вернемся, а сейчас приступим, наконец, к анализу сведений, касающихся прихода Гвардейского Экипажа в здание Государственной думы 1 марта 1917 года.

Великий Князь Кирилл Владимирович, как вы помните, еще 27 февраля убедился в том, что ни правительство, ни военные власти не в силах предпринять ничего разумного. Более того, в конце концов властные структуры вообще исчезли. Единственным их подобием, пусть и незаконным, но представляющим из себя хоть какую-то организованную власть, оставался «Временный Комитет Государственной Думы для водворения порядка в столице и для сношения с лицами и учреждениями». И Великий Князь решил попытаться использовать последнюю возможность взять ситуацию под контроль. Гвардейский Экипаж к тому времени уже покинул Царское Село. Моряки оставались в подчинении до последнего, но в конце концов, видимо, начали поддаваться общим настроениям, тем более, что с ними не было их командира. Великий Князь не мог выбраться из Петрограда в Царское, но пока ему все-таки удавалось удерживать ситуацию под контролем. Государыня Императрица написала тогда Августейшему Супругу: «Одно плохо, что ДАЖЕ (выделено мной — А.З.) Экипаж покинул нас сегодня вечером — они совершенно ничего не понимают, в них сидит какой-то микроб»; «Они (войска — А.З.) думают, ЧТО ДУМА ХОЧЕТ БЫТЬ С ТОБОЙ И ЗА ТЕБЯ» (выделено мной — А.З.). Великий Князь Кирилл Владимирович сумел воздействовать на гвардейских моряков и не допустить дальнейшего нарушения ими дисциплины. Затем он принял решение направиться в Таврический дворец и предложить Экипаж в качестве силы для наведения порядка.

Мы дадим подлинное описание прихода Гвардейского Экипажа в Думу чуть позднее, а пока предоставим слово «свидетелям обвинения». По большей части мы встретимся с сознательной ложью, хотя иногда можно полагать, что кто-то действительно верил тому, что писал — или из-за излишней доверчивости (это, главным образом, «женские» мемуары), или потому, что верить было выгоднее чем не верить.

А. Вырубова в своих воспоминаниях пишет: «На следующий день полки с музыкой и знаменами ушли в Думу, Гвардейский Экипаж под командою Великого Князя Кирилла Владимировича». На самом же деле Кирилл Владимирович был все время в Петрограде. Государыня Императрица писала Государю: «Кирилл, Ксения и Миша не могут выбраться из города».

О самом приходе в Думу «красочно» повествует М. Палеолог: «Великий Князь Кирилл Владимирович объявил себя за Думу. Он сделал больше. Забыв присягу в верности и звание флигель-адъютанта, которое он получил от Императора, он пошел сегодня в четыре часа преклониться пред властью народа. Видели, как он в своей форме капитана 1 ранга (? — А.З.) отвел в Таврический дворец гвардейские экипажи (? — А.З.), коих шефом он состоит, и представил их в распоряжение мятежной власти». Заметьте, о «красном банте» не говорится даже здесь! А что касается того, что КОНТР-АДМИРАЛА Кирилла Владимировича кто-то «видел» в форме капитана 1 ранга во главе многочисленных «гвардейских экипажей», то это лишнее подтверждение нашей оценки воспоминаний Палеолога, как, мягко говоря, не вполне достоверного исторического источника. Но в своем опусе Палеолог безнадежно «отстал» от других авторов, которые насочиняли массу «подробностей», одна чище другой. В воспоминаниях княгини О. Палей, отличающихся крайней наивностью и неточностью, находим такие слова: «Даже один из Членов Царской Фамилии, Великий Князь X (имя княгиня все-таки произнести остереглась — А.З.), пришедший во главе своего полка, чтобы отдаться в распоряжение мятежников , ждал больше часа во дворе (? — А.З.), пока г-н Родзянко соблаговолил принять его и пожать ему руку. Возвратясь к себе этот князь велел поднять красный флаг (? — А.З.) на крыше дома». О «красном флаге» на крыше дома Великого Князя упоминает и Палеолог . Чтобы сразу закрыть эту тему, напомним, что тогда «восставшие массы» водружали красные знамена где попало, не спрашивая ни у кого разрешения, так что если предположить, что все флаги были воздвигнуты владельцами домов, то мы вряд ли найдем хоть одного Великого Князя или сановника, «не водрузившего» революционного стяга.

«Ношение» красного флага приписывалось кое-кем и самому Гвардейскому Экипажу. Дворцовый комендант В. Воейков в книге «С Царем и без Царя» пишет: «(. ) 1 марта 1917 г. утром собрались на митинг, на который пригласили своего командира, в то время Великого Князя Кирилла Владимировича. Великий Князь разъяснил матросам значение происшедших событий. Результатом разъяснения было не возвращение матросов-дезертиров к исполнению службы, а решение заменять Высочайшее пожалованное Экипажу знамя красной тряпкою, с которою Гвардейский Экипаж и последовал за своим командиром в Государственную Думу. » Стоит сказать несколько слов о Воейкове. Государыня еще в 1915 г. предостерегала Императора: «Что делает Воейков? (. ) Остерегайся, как бы он не забрал там все в свои руки и не вмешивался бы во все, так как старый Фредерике стар и — увы! — начал выживать из ума». О роли Воейкова в революционные дни генерал Мосолов, близко его знавший, сообщает: «Воейков, как старший после министра двора и самый приближенный к Императору человек, несет главную ответственность за последние дни пребывания в Могилеве, за запоздалый отъезд Государя и дни нахождения Его Величества в пути». Учтем эти характеристики для дальнейшего сопоставления сведений Воейкова с источниками других авторов.

В брошюре «О несуществующих правах. «, со ссылкой на того же Воейкова, утверждается, что Великий Князь Кирилл Владимирович пришел в Думу «С ЦАРСКИМИ ВЕНЗЕЛЯМИ НА ПОГОНАХ (выделено мной — А.З.) и красным бантом на плече». «Царские вензеля» здесь упоминаются видимо для «красоты слога», но невежественные составители брошюрки не учли, что за эти вензеля бунтующие солдаты в Петрограде тогда УБИВАЛИ. Великий Князь Кирилл Владимирович действительно был одет по полной форме, но это лишь свидетельствует о том, что Гвардейский Экипаж сохранил дисциплину и верность присяге. В противном случае Великого Князя, открыто идущего по улицам революционного Петрограда с Царскими вензелями на плечах, не спасли бы и 10 красных бантов. Неуемная фантазия приводит «антикирилловцев» к вопиющему противоречию: в самом деле, господа, уж выберите что-нибудь одно — либо «бант», либо «вензеля»! Р. Месси, правда без ссылки на источник, говорит о том, что «В присутствии Родзянко Великий Князь присягнул (? -А.З.) Думе».

Р. Месси неплохо было бы знать, что присягать тогда никто никому не мог и сам текст присяги Временному правительству сочинили позже. А М. Ферро противопоставляет Великого Князя Кирилла Владимировича Великому Князю Павлу Александровичу, хотя всем известно, что они действовали вместе и осуществляли общий план.

Барон Н. Н. Врангель в воспоминаниях, изданных опять же в 1924 году, приписывал Великому Князю Кириллу Владимировичу роль чуть ли не первого зачинщика солдатского бунта: «До отречения Государя доблестные старые полки и их командиры, за исключением Командира Гвардейского Экипажа Его Императорского Высочества Великого Князя Кирилла Владимировича, остались верны данной присяге, и изменников между ними не было». Это уже явная ложь. Барон Врангель не мог не знать, что в первую очередь взбунтовались Волынский и Литовский полки, затем к ним присоединились Преображенцы и т.д., а Гвардейский Экипаж еще 28 февраля защищал Государыню в Царском Селе, а 1 марта в полном порядке явился в Думу лишь потому, что как писала Александра Феодоровна, моряки поверили воззванию Временного Комитета от 28 февраля («они думают, что Дума с Тобой и за Тебя»). В Гвардейском Экипаже не было ни одного убитого офицера, он не занимался ни арестами, ни другими революционными деяниями. А солдаты Преображенского полка, например, еще 27 февраля убили батальонного командира Богдановича и арестовали Председателя Государственного Совета И. Щегловитова, подвергнув его издевательствам. Все это барон Врангель безусловно знал. Но что поделаешь, если нужно во что бы то ни стало скомпрометировать законного Государя! Здесь уже не до таких устарелых понятий, как дворянская честь.

Если уж барон Врангель не остановился перед ложью, то А. Ф. Керенскому к этому было давно не привыкать. В 1932 году в докладе «Канун Февраля», опубликованном в газете «Дни» № 155 за 22 мая 1932 г., Керенский сказал: «А ведь это не я (я был без банта), а он (Великий Князь Кирилл Владимирович — А.З.) с красным бантом во главе Гвардейского Экипажа стоял на вытяжку перед нами в Екатерининском зале Таврического дворца». Хотя общеизвестно, что в этот зал Родзянко спустился по вызову Великого Князя, который ни перед кем «на вытяжку» не стоял, тем более с красным бантом; и Керенского при этом не было.

Осмелился клеветать на Государя Кирилла Владимировича даже генерал П. Половцов, назначенный Временным правительством командующим Петроградским военным округом после отставки ген. Л. Корнилова. Тот самый Половцов, который издевался над арестованной Царской Семьей. В книге «Дни затмения» он разглагольствовал: «Из числа грустных зрелищ, произведших большое впечатление, нужно отметить появление Гвардейского Экипажа с красными тряпками, под предводительством Великого Князя Кирилла Владимировича. Нужно отметить, что в Думе ясно обозначились два течения: одни хотели сохранить идею какой-то закономерной перемены власти с сохранением легитимной монархии, другие хотели провозгласить немедленное низложение династии. Появление Великого Князя под красным флагом было понятно как отказ Императорской Фамилии от борьбы за свои прерогативы и как признание факта революции. Защитники Монархии приуныли (. ) А про разговоры, якобы имевшие место между Великим Князем и Родзянко, по Думе ходили ЦЕЛЫЕ ЛЕГЕНДЫ (выделено мной — А.З.)». С последней фразой спорить не приходится — легенды, ходившие по Думе в 1917 г., продолжают ходить и поныне, даже в более подробном изложении. Легенды же самого Половцова нам еще встретятся, когда будем говорить о периоде, непосредственно следующем после отречения Государя Императора.

В брошюрке «О несуществующих правах. » приводится еще одна цитата из книги Ф. Сорокина «Гвардейский Экипаж в февральские дни 1917 г.», которую мы, к сожалению, не смогли найти в оригинале и определить выходные данные. «Он (Великий Князь Кирилл Владимирович — А.З.) и теперь не пошел против революции, а сам повел батальон к Таврическому дворцу, — пишет Сорокин. — И даже больше того, когда на Садовой улице ПОЛИЦЕЙСКИЕ С ЧЕРДАКОВ ИЗ ПУЛЕМЕТОВ НАЧАЛИ ОБСТРЕЛИВАТЬ (выделено мной А.З.) проходивший батальон, то Кирилл Владимирович не только не растерялся и не стал прятаться от пуль, а взяв у первого попавшегося под руку матроса винтовку, с колена стал отстреливаться». Что ж, прятаться от пуль Великий Князь Кирилл Владимирович действительно не привык. Обращает внимание другое — полицейские, стреляющие из пулеметов с чердака. Сказки об этих пулеметах, якобы размещенных на крышах и чердаках по приказу министра внутренних дел Протопопова, начали распространять еще 26 февраля. Слухи о пулеметах нужны были революционерам для оправдания бунта — раз власть расстреливает мирных граждан, народ имеет право на восстание! Вопросом о пулеметах занималась впоследствии Чрезвычайная Следственная Комиссия Временного Правительства. Родзянко, давая показания, утверждал, что пулеметов было 600. В кадетской газете «Речь» от 11/24 марта 1917 г. заявлялось: «Поставленные А. Д. Протопоповым на крышах ТЫСЯЧИ (выделено мной — А.З.) полицейских пулеметов не спасли прогнивший трон от революционного порыва рабочих и солдатских масс». ЧСК, очень желавшая доказать существование пресловутых пулеметов, обращалась ко всем гражданам с просьбой эти пулеметы найти и дать о них сведения. Было допрошено несколько сот человек, пулеметы проверены по номерам и т.д. В результате всего этого разыскали лишь несколько армейских (а не полицейских) пулеметов, установленных на крышах против немецких аэропланов еще в начале войны, и ЧСК вынуждено констатировала, что «так и не обнаружила действительного местонахождения НИ ОДНОГО ИЗ ЭТИХ ПУЛЕМЕТОВ (выделено мной — А.З.)». Так от кого же отстреливался Великий Князь Кирилл Владимирович? Во всяком случае, не от полицейских. Вернее предположить, что РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ стреляли в идущий в полном порядке Гвардейский Экипаж — одну из немногих воинских частей, сохранивших верность присяге!

Мы прервем поток «антикирилловских» излияний, т.к. никаких новых подробностей по эпизоду 1 марта найти не удастся. Остается только упомянуть несколько высказываний из 3-х писем Государыни Императрицы. Находясь в Царском Селе, Александра Феодоровна потеряла возможность поддерживать связь со столицей. До нее доходили самые невероятные слухи, а в окружении Императрицы имелись лица, готовые настраивать ее в нужном им духе. При этом они меньше всего заботились о том, чтобы оказать Государыне реальную помощь. Когда сведения о приходе Великого Князя Кирилла в Таврический дворец достигли Царского Села, нашлись люди, которые услужливо преподнесли эту информацию в извращенном свете. Императрица, даже Великого Князя Павла Александровича осудившая за его искреннее желание поправить положение обнародованием «конституционного» манифеста, в письме от 2 марта (№ 651) сообщала Государю: «Кирилл ошалел, я думаю: он ходил к Думе с Экип(ажем) и стоит за них» . В следующем письме она говорит, что Кирилл Владимирович «отвратительно себя ведет, хотя и притворяется, будто старается для Монархии и родины». А 4 марта Государыня замечает, что она «крайне возмущена» Кириллом Владимировичем. Об уровне информированности Государыни говорят следующие слова из того же письма: «Революция в Германии! В(ильгельм) убит, сын ранен» Все же неизвестные нам интерпретаторы слухов не смогли умолчать о том, что Великий Князь Кирилл Владимирович открыто заявлял о своем желании спасти Монархию (кто не ощущал на себе атмосферу Петрограда в те дни, вряд ли до конца осознает, с каким риском это было связано), но постарались создать у Государыни впечатление, что это лишь «притворство». Сейчас мы знаем, что так «притворяться» в революционном Петрограде было смертельно опасно и не имело никакого смысла для того, кто действительно изменил Царю. Ниже мы будем говорить подробнее о том, что Великий Князь Кирилл Владимирович отнюдь не «притворно», а всеми силами, самоотверженно рискуя жизнью пытался остановить революцию.

Но, прежде чем начать наш рассказ, подведем итог. Согласно сведениям сторонников версии «измены» Великого Князя Кирилла Владимировича дело обстояло следующим образом: Великий Князь, переодевшись зачем-то в форму капитана 1-го ранга, уводит Гвардейский Экипаж из Царского Села, чтобы отдать его в распоряжение революционеров. По дороге все они украшают себя красными бантами. Но Великому Князю этого кажется недостаточным, и он на митинге проводит «разъяснение», результатом коего становится обзаведение и красным флагом. На Садовой улице Экипажу приходится еще отстреливаться от несуществующих полицейских. Придя в Таврический дворец, Гвардейский Экипаж больше часа ждет во дворе, пока его примет Родзянко. Наконец, моряков приглашают в Екатерининский зал, где Кирилл Владимирович, стоя на вытяжку перед Думой в полном составе, присягает на верность революции, после чего спешит домой, чтобы успеть и там поднять красный флаг. Такова квинтэссенция «антикирилловских» источников.

Посмотрим же теперь, что было на самом деле. После воззвания думского Комитета от 28 февраля, Великий Князь Павел Александрович из Царского Села связывается с Великим Князем Кириллом Владимировичем, пытающимся что-то предпринять в Петрограде. Отныне они действуют сообща. План, разработанный Великими Князьями, выглядит примерно так: учитывая декларацию Временного правительства о незыблемости Монархии, необходимо убедить Государя пойти хотя бы на временные уступки, чтобы не допустить свержения его с Престола и полной анархии в дни войны с Германией. Для этого нужно составить Высочайший Манифест с гарантией «конституционного строя» и представить его на подпись Императору прямо на вокзале. Для того, чтобы Государь понял необходимость этой меры, следует к его приезду урегулировать положение в столице, чтобы он увидел, что Комитет, сформированный думцами, стоит на страже порядка. Действительно, в воззвании 28 февраля командиры воинских частей приглашались в Думу именно для этого, а никак не для поддержки революции. Естественно, Великие Князья не знали о том, насколько подлым и двуличным было заявление Комитета, хотя, возможно, и подозревали, что не все здесь ладно. Но в тех условиях выбора у них не оставалось — кроме Временного правительства и Совета других властей в Петрограде больше не существовало. Приходилось выбирать из двух зол. Думский Комитет по крайней мере казался меньшим злом.

Гвардейский Экипаж должен был стать ядром сил порядка и поддержать Комитет, как временное правительство, исполняющее функции власти до прибытия Государя и назначения им нового премьера, который сформирует кабинет уже окончательно. Кроме Экипажа планировалось привлечь и другие части, еще не до конца разложившиеся. Великий Князь Кирилл Владимирович, побывав накануне в собрании Преображенского полка с целью лично воздействовать на распропагандированных и просто растерявшихся солдат и офицеров, разослал письмо за своей подписью, адресованное командирам частей:

«Я и вверенный мне Гвардейский Экипаж вполне присоединились к новому правительству. Уверен, что и вы и вверенная вам часть также присоединитесь к нам». Слова этого письма создатели мифа считают призывом к «измене». Генерал Н. Головин, процитировав их, комментирует: «говоря иными словами, Великий Князь Кирилл Владимирович на третий же день солдатского мятежа присоединяется к восставшим и призывает к этому другие войска». Таким образом, проводится мысль, что письмо было адресовано частям, еще сохранившим верность присяге. Но обращает на себя внимание противоречие: на третий день СОЛДАТСКОГО бунта к нему призываются «другие войска». Неужели генерал Головин не знал, или по крайней мере не сообразил, что 1 марта в Петрограде уже не было ни одной части, не принявшей то или иное участие в беспорядках? Великий Князь Кирилл Владимирович обращался не к благонадежным частям с призывом поддержать революцию, а напротив, к восставшим, склоняя их не поддаваться далее влиянию радикалов из Совета, а поддержать Комитет Государственной Думы.

Великий Князь Кирилл Владимирович был ЕДИНСТВЕННЫМ из всех начальников частей, сохранившим в подчинении вверенное ему подразделение. Поэтому его письмо имело вес, и к Экипажу присоединились те, кто еще не начал срывать с офицеров погоны, отбирать у них оружие и убивать; кто не запятнал себя насилиями и издевательствами над престарелыми министрами и сановниками.

Чтобы сохранять объективность, опишем приход гвардейского Экипажа в Думу словами газеты «Биржевые Ведомости» № 16120 от 5 марта 1917 г., которую никак нельзя заподозрить в симпатиях к Членам Императорского Дома. «1 марта в 4 часа 15 минут в Таврический Дворец приехал Великий Князь Кирилл Владимирович. Великого Князя сопровождали адмирал, командующий Гвардейским Экипажем, адъютант и эскорт из нижних чинов Гвардейского Экипажа. Великий Князь прошел в Екатерининский зал , куда был вызван председатель Государственной Думы М. В. Родзянко. Обратившись к председателю Государственной Думы, Великий Князь Кирилл Владимирович заявил: «Имею честь явиться к Вашему Высокопревосходительству. Я нахожусь в вашем распоряжении, как и весь народ. Я желаю блага России. Сегодня утром я обратился ко всем солдатам Гвардейского Экипажа, разъяснил им значение происходящих событий и теперь могу заявить, что весь Гвардейский Флотский Экипаж в полном распоряжении Государственной Думы». Слова Великого Князя были покрыты криками «ура». М. В. Родзянко поблагодарил Великого Князя, и обратившись к окружающим его солдатам Гвардейского Экипажа, сказал: «Я очень рад, господа, словам Великого Князя. Я верю, что Гвардейский Экипаж, как и все остальные войска, в полном порядке выполнят свой долг, помогут справиться с общим врагом и выведут Россию на путь победы». Слова председателя Государственной Думы были также покрыты кликами «ура». Затем М. В. Родзянко, обратившись к Великому Князю, спросил, угодно ли ему будет оставаться в Государственной Думе. Великий Князь ответил, что к Государственной Думе приближается Гвардейский Экипаж в полном составе и что он хочет представить его председателю Государственной Думы. В таком случае, — заявил М. В. Родзянко, — когда я вам понадоблюсь, вы меня вызовете. После этого М.В. Родзянко возвратился в свой кабинет. Ввиду того, что все помещения Государственной Думы заняты, представители комитета петроградских журналистов предложили Великому Князю пройти в их комнату. Вместе с Великим Князем в комнату журналистов прошли адмирал Гвардейского Экипажа и адъютант Великого Князя». Можно признать, что некоторые слова репортажа звучат двусмысленно. Например, кого имел ввиду Родзянко под «общим врагом» — для Великого Князя это были анархические элементы, а для Родзянко — скорее всего отряд генерала Иванова и верные части с фронта. Но это уже на совести председателя Думы. Важно другое — репортаж по сути дела является ДОКАЗАТЕЛЬСТВОМ, что никакого красного банта ни на Великом Князе, ни на сопровождавших его лицах не было. В противном случае ни один репортер не отказал бы себе в удовольствии отметить это — ведь такая сенсация попадается раз в сто лет: Великий Князь с красным бантом на плече! Более того, в словах Великого Князя при всем желании нельзя отыскать ничего революционного. А ведь он провел некоторое время в комнате для журналистов, которые несомненно задавали ему вопросы, так что если бы он сказал что-то сенсационное, материала хватило бы на несколько репортажей. Мы еще рассмотрим вопрос о позднейших высказываниях, приписываемых недобросовестными авторами Великому Князю. Пока лишь отметим, что в некоторых изданиях со ссылкой на все тот же номер «Биржевых Ведомостей» Кирилла Владимировича «заставляют» произнести следующее: «Я пошел в Государственную Думу, в храм народный, и заявил Государственной Думе и всему народу, что процветание России мне дорого и близко, и против России я не пойду и не смею идти». Если кто-нибудь сумеет найти в этом номере, или хотя бы во всей подшивке «Биржевых Ведомостей» за 1917 год текст сей «беседы» Великого Князя с репортером, автор данной работы готов дать на отсечение обе руки.

Свидетельств о том, что Великий Князь пришел в Таврический дворец именно для защиты Монархии и красного банта не носил, предостаточно. Причем все их авторы БЫЛИ 1 марта в здании Думы и видели Кирилла Владимировича. Прежде всего это контр-адмирал Р. Д. Зеленецкий, как раз сопровождавший Великого Князя. Зеленецкий, бывший капитан императорской яхты «Штандарт», известен как человек кристальной честности и образец выполнения долга. Разумеется, никакой революционный инициативы он бы не поддержал. В эмиграции Зеленецкий утверждал, что намерения Великого Князя были самыми благородны ми и с поддержкой «солдатского бунта» ничего общего не имели. По поводу «красных бантов» Зеленецкий заявил, что не только на Великом Князе, но и ни на одном матросе этих бантов не было, о чем ему подлинно известно, т.к. он лично осматривал строй гвардейских моряков в казарме.

Бывший товарищ председателя Государственной Думы С. Т. Варун-Секрет, стоявший рядом с Родзянко, когда тот беседовал с Великим Князем Кириллом Владимировичем, подтверждает: «Великий Князь вошел в сопровождении двух офицеров; все трое были одеты по форме в черных шинелях, с башлыками, продетыми под погоны, и ни на одном из них не было никаких бантов или каких-либо неформенных отличий». Как видим, товарищ председателя Думы оказался гораздо честнее самого Родзянко.

Полковник Б. Энгельгардт, также член Государственной Думы, во время революции руководивший военным отделом думского Комитета, в рижской газете «Сегодня» отметил: «Во главе Гвардейского Экипажа появился и Великий Князь Кирилл Владимирович. Он зашел ко мне в кабинет, ВОПРЕКИ СУЩЕСТВУЮЩИМ РАССКАЗАМ, У НЕГО НЕ БЫЛО НА ПЛЕЧЕ КРАСНОГО БАНТА (выделено мной — А.З.). Правда, Энгельгардт полагал, что Великий Князь, тем не менее, своим приходом в Думу «принял участие в революционном шествии». «Он все же решился на это, — пишет Энгельгардт, — думая таким жестом сохранить в руках управление частью. Уже тогда он сознавал бесплодность своей жертвы». Либо Энгельгардту все же не хватило честности, либо он искренне заблуждался, но в данном случае его слова не соответствуют действительности. Кириллу Владимировичу не нужно было сохранять часть в своем распоряжении таким способом, т.к. она и без того подчинялась ему. И свой приход в Думу он рассматривал только как попытку дать отпор силам анархии.

Об отсутствии красного банта и подлинных намерениях Великого Князя Кирилла Владимировича свидетельствовал корреспондент газеты «Тайме» Р. Вильтон. Его имя теперь хорошо известно в России. За личный героизм, проявленный в бою под Барановичами, Вильтона, несмотря на то, что он не был военным, наградили Георгиевским крестом. Оказавшись после революции в Сибири, Р. Вильтон принял деятельное участие в расследовании обстоятельств убийства Царской Семьи и спас один экземпляр следственного дела. Вернувшись на родину, он один из первых сказал правду о Екатеринбургском злодеянии в своей книге «Последние дни Романовых», за что поплатился карьерой и даже лишился работы. 1 марта 1917 г. Вильтон был в Таврическом дворце и беседовал с Великим Князем Кириллом Владимировичем, так что его свидетельство основано не на личных симпатиях (хотя даже они вряд ли заставили бы солгать этого благороднейшего человека), а на личных наблюдениях.

Из видевших Великого Князя Кирилла 1 марта в Таврическом дворце и подтверждавших, что он был чужд революционных настроений, можно назвать еще и генерал-майора барона А. Ю. Делинсгаузена, стоявшего на углу Невского и Литейного проспектов в момент прохода Гвардейского Экипажа.

Приход Великого Князя Кирилла Владимировича в Таврический дворец справедливо оценивался и теми честными авторами, которые при сем не присутствовали. Генерал-лейтенант А. Мосолов, которого «обвинители» пытаются записать на свой счет, утверждает: «Великий Князь Кирилл Владимирович во главе командуемого им Гвардейского Экипажа отправился в Думу, надеясь этим способствовать установлению порядка в столице и спасти Династию в критический момент. Попытка эта не нашла поддержки и осталась безрезультатной».

Список лиц, правдиво говоривших о действиях Великого Князя в дни революции, как вы можете заметить, качественно существенно отличается от списка «обвинителей». Если же говорить о непосредственных свидетелях, от отличается он и количественно. А если еще вспомнить «воздержавшихся», т.е. либо просто констатировавших факт прихода в Думу без упоминания о «красном банте» либо никак не отразивших это событие в своих воспоминаниях, то сравнение получается явно не в пользу «обвинения». Ведь если «красный бант» имел место, это было бы действительно яркое событие, заслуживающее упоминания в любых мемуарах. И люди, у которых не было никаких оснований оправдывать Великого Князя (а, скорее наоборот), тот же Шульгин или П. Милюков (ни в его «Истории второй русской революции», ни в «Воспоминаниях» о банте ничего не говорится) и другие, безусловно, обратили бы внимание читателей на поступок Великого Князя.

Что касается качества источников, то, в самом деле, кто более заслуживает доверия: М. Родзянко или контр-адмирал Зеленецкий?; А. Керенский или Р. Вильтон?; М. Палеолог или генерал А. Мосолов? Выбирать, естественно, каждый волен сам. Но факт полного умолчания в «антикирилловской» литературе о сведениях, противоречащих концепции «измены», не может не наводить на размышления даже противников Государя Кирилла Владимировича.

Итак, мы выяснили, что Великий Князь из Царского Села Экипаж не уводил, красного банта не носил, от полицейских не отстреливался, во дворе никого не ждал, Государственной Думе не присягал, и красных флагов на крышах не водружал. Т.е. вся внешняя сторона его деятельности, сочиненная фальсификаторами, на проверку оказалась диаметрально противоположной. Вернемся теперь к сути этой деятельности.

После посещения Думы, Великий Князь Кирилл Владимирович вернулся в свой дворец на улице Глинки. Там он напряженно обдумывал ситуацию. О намерениях Комитета он еще не знал, но наверняка чувствовал, что думцы преследуют свои цели, отличные от тех, которые декларировали в воззвании 28 февраля. В это время адвокат Н. Иванов привез из Царского Села Манифест, составленный Великим Князем Павлом Александровичем. Великий Князь Кирилл Владимирович поставил свою подпись, после чего Иванов пошел искать Великого Князя Михаила Александровича. Последний не рискнул оставаться в Зимнем дворце и перебрался в дом князя Путятина на Миллионной. Прочитав Манифест, Великий Князь выразил желание посоветоваться сперва с супругой, находившейся в Гатчине, но потом решил все же подписать его. Таким образом, подписи были собраны, но первоначальный план передать Государю текст на вокзале уже не мог быть реализован, ввиду того, что Императора лишили возможности прибыть столицу. Иванов, услышав о намерениях Родзянко отправиться в Дно для переговоров с Царем, пробовал послать Манифест с ним. Но председатель Комитета вовсе не собирался никуда ехать и заявил, что Манифест «опоздал». Иванов передал документ Милюкову, и тот лишь издевательски сказал: «Это интересный исторический документ — и положил бумажку в портфель». В то время, за спиной народа, думские деятели уже «предрешили», что Император должен отречься в пользу Наследника. Собственно говоря, планы свержения Николая II вынашивались ими очень давно, но теперь они посчитали, что время наконец наступило.

Государь Император, как уже говорилось, приехал в Псков к генералу Рузскому, участнику заговора. Вечером 1 марта Рузский настаивал на создании «ответственного» министерства. Государь не соглашался с его доводами, указывая, что только он сам, как Монарх, может нести ответственность перед Богом и Россией. Однако, в 0 часов 20 минут 2 марта Император телеграфировал генералу Иванову в Царское Село: «Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать. Николай». В 5 ч. 25 мин. Николай II согласился, наконец, на формирование М. Родзянко «ответственного министерства». Таким образом, мы видим, что Государь пришел к выводу о необходимости уступок и именно таких, к которым хотели призвать его Великие Князья Кирилл Владимирович и Павел Александрович. Император распорядился «объявить представленный Манифест, пометив его Псковом». Генерал Рузский сообщил о позиции Государя генералу Алексееву, и тот приступил к осуществлению последнего этапа заговора. Всем командующим фронтами Алексеев разослал телеграмму, в которой рекомендовал им настаивать на отречении «ради спасения Династии и Армии». Из присланных ответов больше всего обращает на себя внимание телеграмма Великого Князя Николая Николаевича: «Генерал-лейтенант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывалую роковую обстановку и просит меня поддержать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России и спасения Династии, вызывает принятие сверхмеры. Я, как верноподданный, считаю по долгу присяги и по духу присяги, необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего Наследника, зная чувство святой любви Вашей к России и к Нему. Осенив Себя крестным знамением, передайте Ему Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячей молитвой молю Бога подкрепить и направить Вас. Ген.-адъютант Николай». Заговорщики хорошо знали, что делали. Апеллируя к самым святым чувствам Государя, они добивались его отречения вовсе не ради «спасения России и Династии». Отречение нужно было для того, чтобы освободить Армию от присяги. Среди солдат на фронте о «подготовительной работе» генералов-предателей ничего известно не было, и Манифест 2 марта стал для них громом среди ясного неба. Именно отречение Императора явилось главной причиной быстрого разложения Армии — присяга Временному правительству заменить собой присягу Помазаннику Божию никоим образом не могла. Но 2 марта генералы не сознавали, какое преступление они совершают не только перед Царем, но и перед всем народом, перед Россией, ради «спасения» которой они, якобы, старались. Закулисные маневры сделали свое черное дело — Государь понял, что рассчитывать ему больше не на кого. Первый проект Манифеста об отречении в пользу Наследника отправлен не был, т.к. из Петрограда сообщили о приезде думской делегации. Когда в Псков заявились посланцы Думы Гучков и Шульгин, Манифест об отречении получил окончательное оформление. Император отрекался за себя и за Наследника в пользу брата — Великого Князя Михаила Александровича. Между прочим, там были и такие слова: «Заповедуем Брату Нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, ПРИНЕСЯ В ТОМ НЕНАРУШИМУЮ ПРИСЯГУ» (выделено мной — А.З.). Т.е. Царь заповедовал своему брату фактически трансформировать основы Российской Монархии, дать присягу в «единении с представителями народа» и стать конституционным Монархом. Упаси нас Бог судить об этих словах Царского Манифеста. Среди «измены, трусости и обмана» Царь-Мученик думал лишь об одном — не допустить поражения России в войне и национального позора. Возможно,

Государь надеялся, что временное отступление от самодержавного принципа впоследствии будет признано нецелесообразным, но сейчас он же лал обеспечить мирное восшествие на престол своего брата. И тем не менее мы хотим подчеркнуть: «Манифест Великих Князей» выглядит даже более консервативно, чем Манифест об отречении Николая II, ведь там ничего не говорилось о «присяге» Императора и «ответственное министерство» виделось скорее как временная мера, вызванная сложившейся на тот момент ситуацией, но не имеющая юридических последствий для положения Монарха, который и при «конституционном строе» вполне мог сохранить полноту власти (как, например, Германский Император, или Японский по Конституции Мэйдзи). Уступки же стали неизбежны — Великие Князья это поняли раньше, Император чуть позже, но выводы их были едины. Это лишний раз доказывает искренность Великих Князей Кирилла Владимировича и Павла Александровича.

О Манифесте 2 марта 1917 г. существуют различные точки зрения. Вполне обоснованно указывается, в частности, что Основные Законы Российской Империи не предусматривали возможности ни отречения Императора, ни отказа от прав на Престол за другое лицо. Вопрос о юридической обоснованности Манифеста должен стать темой совершенно самостоятельного исследования. Здесь мы лишь отметим, что на наш взгляд, он, все-таки, не может быть признан «незаконным», т.к. исходил лично от Государя, и не имея основания в Основных Законах, в тоже время прямо не противоречил ни одному из них (о моральной стороне дела тут мы не говорим, она и так всем ясна; сейчас нас интересует лишь юридический аспект). В исторической литературе , как левой, так и правой, приходится встречаться с мнением, что Николай II своим Манифестом заложил «мину замедленного действия» под трон брата. П. Милюков писал, что Император «изменил условия отречения, устранив (вопреки закону) от наследования сына и назначив своим преемником брата Михаила. Из писем царицы видно, что при этом имелась ввиду задняя мысль — впоследствии при благоприятных условиях объявить отречение недействительным и восстановить права и неограниченную власть наследника». То, что сам он был сторонником воцарения Михаила, Милюков позднее объяснял тем, что не знал Закона Императора Павла о престолонаследии, и вновь упрекал Царя в «хитрости». Подозрения, уместные в устах Милюкова, судившего людях по себе, вряд ли делают честь повторяющим их. То, что мы знаем о нравственных качествах Государя, не позволяет допустить мысль о том, что он обманывал свой народ и отводил собственному брату роль инструмента, который потом можно будет выбросить. Записи в дневнике Николая II не дают никаких поводов для сомнений в том, что он передал Престол Великому Князю Михаилу, второму в порядке престолонаследия после Цесаревича, без всякой задней мысли, и желал, чтобы Михаил принял власть. Сам же он рассчитывал поселиться с Семьей в Ливадии, чтобы не мешать новому Императору. В телеграмме брату отрекшийся Император говорил: «Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. ОСТАНУСЬ НАВСЕГДА ВЕРНЫМ И ПРЕДАННЫМ БРАТОМ (выделено мной — А.З.). Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. Ники».

Отрекаясь, Николай II был уверен, что брат исполнит его волю и примет Престол. Но революция вступила в следующий виток развития. Теперь, добившись отречения, ее вожди захотели ниспровергнуть и сам Монархический Строй, как таковой. В дальнейших событиях, как в капле воды отразились истинные намерения революционеров. Увлеченные борьбой за власть, они были готовы пойти на любую низость даже по отношению к своим товарищам. Желание захватить инициативу заставляло забыть и принципы, и партийную солидарность, и элементарную порядочность. Только этим можно объяснить, что октябрист Гучков и кадет Милюков выступали за восшествие Михаила Александровича на трон, а октябрист Родзянко настаивал на обратном и кадеты Набоков и барон Нольде сочиняли текст отказа Михаила от власти. Использовать противоречия в среде революционеров было вполне реально, но для этого требовались государственный ум и энергия, отсутствовавшие у Великого Князя Михаила Александровича.

В Петрограде 2 марта еще не было ничего известно об отречении Государя, но слухи уже начали просачиваться из Таврического дворца. До Великих Князей Кирилла Владимировича и Павла Александровича дошли сведения о проектах добиться отречения в пользу Наследника. Павел Александрович немедленно пишет Кириллу Владимировичу: «Дорогой Кирилл. Ты знаешь, что я через Н. И. (Иванова — А.З.) все время в контакте с Государст Думой. Вчера вечером мне ужасно не понравилось новое течение, желающее назначить Мишу регентом. Это недопустимо, и возможно, что это только интриги Брасовой. Может быть, это только сплетни, но мы должны быть начеку и ВСЯЧЕСКИ, ВСЕМИ СПОСОБАМИ, СОХРАНИТЬ НИКИ НА ПРЕСТОЛЕ (выделено мной — А.З.). Если Ники подпишет манифест, нами утвержденный, о конституции, то ведь этим исчерпываются все требования народа и Временного правительства. Переговори с Родзянко и покажи ему это письмо. Крепко тебя и Ducky обнимаю. Твой дядя Павел». Великий Князь Кирилл Владимирович тут же ответил: «Дорогой дядя Павел. Относительно вопроса, который тебя беспокоит, до меня дошли одни слухи. Я совершенно с тобой согласен, но Миша, несмотря на мои настойчивые просьбы работать единовременно с нашим Семейством, он прячется и только сообщается секретно с Родзянкой. Я был все эти тяжелые дни СОВЕРШЕННО ОДИН, ЧТОБЫ НЕСТИ ВСЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ПЕРЕД НИКИ И РОДИНОЙ, СПАСАЯ ПОЛОЖЕНИЕ, ПРИЗНАВАЯ НОВОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО (выделено мной А.З.). Обнимаю. Кирилл». Оба эти письма проливают свет на подлинный смысл действий двух Великих Князей. Стремясь «всеми способами сохранить Ники на Престоле», они рассчитывали на то, что им удастся сделать это путем частичных уступок — признания временного правительства и обнародования «конституционного» манифеста. При этом, ввиду того, что Великий Князь Михаил Александрович проявил нерешительность и даже «спрятался», Великий Князь Кирилл Владимирович был готов принять на себя всю ответственность за общий план и возможные ошибки.

Недобросовестные «обвинители», всеми силами и средствами пытающиеся оклеветать Государя Кирилла Владимировича, и здесь прибегают к своему излюбленному методу — подтасовке. Ответ Великого Князя Кирилла они цитируют отдельно, не приводя текста письма Павла Александровича. Почему? Все очень просто — как явствует из комментариев этих авторов, «вопрос», который «беспокоил» Великого Князя Павла — это факт прихода Кирилла Владимировича в Думу с красным бантом. Между тем, из письма Павла Александровича очевидно, что его беспокойство не имело ничего общего с вздорными слухами, а касалось лишь информации о возможном отречении Государя в пользу наследника при регентстве Великого Князя Михаила. И Великий Князь Кирилл Владимирович, выражая полное согласие с дядей, сообщает ему о своих действиях и позиции Великого Князя Михаила Александровича. Таким образом, как видим, еще одна шулерская проделка творцов «антикирилловского» мифа становится разоблаченной.

План Великих Князей Кирилла и Павла и способы его реализации Вы можете считать сколь угодно наивными, непродуманными, безнадежными, ошибочными и т.д., но отрицать, что они стремились предотвратить низложение Императора и крушение Монархии ни один честный человек не станет. В то время, как будущий главный враг Императора Кирилла — Великий Князь Николай Николаевич — требовал отречения Николая II, Кирилл Владимирович в бушующем Петрограде рисковал своей жизнью и жизнью своей семьи, чтобы этого отречения не допустить. Но вопреки всякому здравому смыслу кто-то смеет утверждать: «Великий Князь Николай Николаевич, популярный в народе главнокомандующий, ставший ведущей фигурой эмиграции (? — А.З.), был военным старой закалки и НЕ ПРОСТИЛ ИЗМЕНЫ КИРИЛЛА (. выделено мной — А.З.). Если бы эти слова принадлежали только поверхностному иностранному наблюдателю, на них не стоило бы обращать особенного внимания. Но дело в том, что у самого Николая Николаевича, подлинного предателя Царя-Мученика, хватало наглости делать подобные заявления, как хватает ее и у его идейных последователей в наши дни .

В то время, как Великие Князья Кирилл и Павел, вместе со всем народом пребывали в неведении относительно закулисных маневров заговорщиков, в Думе все уже было решено. Еще в ночь на 2 марта думский Комитет достиг тайного соглашения с Советом о том, что форму правления определит Учредительное собрание. Когда Гучков и Шульгин привезли долгожданный манифест об отречении Николая II, думцы начали продумывать следующий ход. М. Родзянко, наконец, окончательно показал свое подлинное лицо. Этот «верноподданный» уже видел себя в роли первого президента Российской республики и хотел заручиться поддержкой левых из Совета рабочих и солдатских депутатов, т.к. чувствовал, что собратья по Думе воспринимают его притязания без особого энтузиазма. Ради этой поддержки Родзянко пошел на сговор с представителем Совета А. Керенским и обещал поддержать требование об отречении теперь и Михаила Александровича. Поэтому председатель Комитета не допустил немедленной публикации манифеста Николая П. Милюков пишет: «Родзянко принял меры, чтобы отречение Императора и отказ Михаила были обнародованы в печати одновременно. С этой целью он задержал напечатание первого акта. Он, очевидно, УЖЕ ПРЕДУСМАТРИВАЛ ИСХОД, А МОЖЕТ БЫТЬ, И СГОВАРИВАЛСЯ ПО ЭТОМУ ПОВОДУ (выделено мной А.З.). Генералам Алексееву и Рузскому, своим орудиям в подлой игре, Родзянко сообщил, что отречение в пользу Великого Князя Михаила Александровича не способно удовлетворить «восставшие массы». Только теперь, наверное, генералы начали понимать, какую роль в истории России отвел им Родзянко. Алексеев в панике связывается с командующими фронтами, чтобы созвать их на совещание в Могилев и потребовать проведения манифеста в жизнь. Из всех командующих Алексеева поддержал только генерал Эверт. Великий Князь Николай Николаевич, уже назначенный вновь Верховным главнокомандующим, объявил о своем согласии с мнением Родзянко относительно воцарения Михаила Александровича. Рузский утверждал, что нужно во всем довериться Временному правительству. Алексеев попытался вновь связаться с Родзянко, но на сей раз безуспешно — в это время 3 марта председатель Комитета находился на Миллионной, 12, в доме князя Путятина, где остановился Великий Князь Михаил Александрович. Ни Алексеева, ни Рузского об этом извещать никто не стал — «мавр сделал свое дело».

Что же происходило на Миллионной? Рано утром 3 марта Великому Князю Михаилу позвонил А. Керенский и попросил принять членов думского Комитета и Временного правительства (последнее, по назначению Государя Императора, возглавил князь Г. Львов). Михаил Александрович, знавший от Родзянко о намерениях провозгласить его регентом при малолетнем Императоре Алексее Николаевиче, полагал, что делегаты прибудут к нему именно с этим предложением. Известие об отречении в его пользу было для Великого Князя полной неожиданностью. На этот эффект и рассчитывали Керенский и Родзянко. Большинство прибывших добивалось отказа Михаила. Их доводы излагал М. Родзянко. Он пугал Михаила «огромным кровопролитием» в случае его восшествия на Престол, гражданской войной и т.д. Затем тоже самое говорил Керенский. Представлявший меньшинство П. Милюков, напротив, убеждал Великого Князя принять власть. «Я доказывал, — пишет он, — что для укрепления нового порядка нужна сильная власть и что она может быть такой только тогда, когда опирается на символ власти, привычный для масс. Таким символом служит монархия. Одно Временное правительство, без опоры на этот символ, просто не доживет до открытия Учредительного собрания». Приехавшие позже Гучков и Шульгин поддерживали мнение Милюкова, но их речи потонули в общем хоре, требовавшем отказа. Все выступали по несколько раз, чуть не перекрикивая друг друга. Керенский убеждал Великого Князя «принести себя в жертву» массам и одновременно доказывал, что не сможет поручиться за его жизнь в случае восшествия на престол. Михаил Александрович, видимо, не заметил противоречия в этих словах, и не понял, что приняв власть он действительно принес бы, быть может, себя в жертву во имя спасения России и Монархии, но отказавшись, он просто подписывал смертный приговор себе, своим 17 родственникам, а в перспективе — десяткам миллионов простых людей. Побеседовав с глазу на глаз с Родзянко, тот, кого Николай II уже назвал Михаилом Вторым, объявил собравшимся: — При настоящих условиях я не считаю возможным принять Престол.

После безуспешной попытки Некрасова сочинить текст отречения для Михаила, на Миллионную решили пригласить «правоведов» — кадетов В. Набокова и барона Б. Нольде. Они и стали авторами манифеста 3 марта. Документ, подписанный Великим Князем Михаилом Александровичем, гласил: «Тяжкое бремя возложено на меня волею Брата Моего, передавшего Мне Императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народа. Одушевленный со всем народом мыслью, что выше всего благо Родины Нашей, принял Я твердое решение только в том случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому и надлежит всенародным голосованием через представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные Законы Государства Российского. Призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и обеспеченному всей полнотой власти впредь до того, как созданное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительной собрание своим решением об образе правления выразит волю народа. Подписал: Михаил». Этот манифест, под заголовком «Отречение Великого Князя Михаила Александровича » был опубликован одновременно с манифестом Николая II от 2 марта. Обратим внимание на ключевые моменты: Михаил Александрович отказывается от престола не окончательно, а лишь до решения Учредительного собрания, представляя на период до его созыва «всю полноту власти» Временному правительству. Вдумаемся теперь, какие последствия имела данная формулировка. На первый взгляд, России юридически остается монархией по крайней мере до Учредительного собрания, но Монархией без Монарха. Собрание должно решить вопрос о форме правления и принять новые Основные Законы. Все эти положения манифеста, выработанные «правоведами», являлись вопиющим беззаконием, образовывали разрыв в тысячелетнем преемстве российского права и лишали временное правительство каких-либо законных оснований и шансов удержаться не только у «всей полноты», но даже и у призрачной власти. Милюков был, несомненно, прав, сравнивая правительство без Царя с «утлой ладьей». Но ослепленные успехом революционеры не могли понять, что и себе и России они в этот день готовили гибель.

Когда Михаил Александрович поставил подпись под манифестом, Керенский восторженно провозгласил: Верьте, Ваше Императорское Высочество, что мы донесем драгоценный сосуд Вашей власти до Учредительного собрания, не расплескав из него ни капли! Милюкова и Гучкова, грозивших отставкой в случае отречения Михаила, без особого труда уговорили остаться — пока они еще нужны. Пройдет чуть больше месяца, и революция безжалостно вышвырнет на свалку истории своих творцов: вслед за Родзянко и Милюкова , и Гучкова.

Когда Государь Император узнал об отказе брата, он записал в дневнике 3 марта: «Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев в Учредительное собрание. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!»

О том, как было воспринято отречение Михаила, ярко писал князь С. Трубецкой: «Когда Государь отрекся от престола в пользу Великого Князя Михаила Александровича, отречение это не было еще отказом от Монархии. (. ) В сущности, дело было в том, чтобы Михаил Александрович немедленно принял передаваемую ему Императорскую корону. Он этого не сделал. Бог ему судья, но его отречение по своим последствиям было куда более грозным, чем отречение Государя, — это был уже отказ от монархического принципа . Отказаться от восшествия на престол Михаил Александрович имел законное право (имел ли он на это нравственное право — другой вопрос!), но в своем акте отречения он, совершенно беззаконно, не передал Российской Императорской Короны законному преемнику, а отдал ее . Учредительному Собранию. Это было ужасно!»

Мы повествуем так подробно об отречении Великого Князя Михаила Александровича не случайно. В исторических исследованиях не принято пользоваться сослагательным наклонением, но все же представим на минуту, что было бы, если бы Великий Князь Михаил не отложил принятие власти до Учредительного Собрания, а принял ее или передал «законному преемнику», как пишет князь Трубецкой. В первом случае, скорее всего император Михаил II на первом этапе стал бы прикрытием для правления олигархии. Но, учитывая полную неспособность думских лидеров управлять государством, вполне вероятно, что апрельский или июльский кризисы, или корниловский мятеж, или какие-то их аналоги, привели к свержению Временного правительства и установлению диктатуры, для которой Михаил II мог быть по крайней мере знаменем. Во втором случае перспектив на угашение революции было еще больше. Законным Преемником Михаила Александровича, согласно Закона о престолонаследии, являлся Великий Князь Кирилл Владимирович, уже зарекомендовавший себя как активный противник революции. Можно с уверенностью утверждать, что он бы от власти не отрекся и его не испугали бы угрозы Родзянко и Керенского. Более того, зная о дальнейшей судьбе Кирилла Владимировича, можно предположить, что после усмирения революции он не отказался бы рассмотреть вопрос о правомерности отречения Императора и устранения из порядка престолонаследия Цесаревича Алексея Николаевича. Ведь и в эмиграции он долго не принимал Императорского титула, в надежде, что остался в живых кто-нибудь из мужских потомков Александра III, и еще в 1922 году в Обращении о принятии Блюстительства Престола, выражал надежду, что Император жив и «вернется к престолу Своему». В любом случае, Император Кирилл I не погиб бы так бессмысленно, как погиб Михаил II. Но Манифест Михаила Александровича, не имевший, собственно говоря, никакого юридического значения, нравственно не позволил Великому Князю Кириллу Владимировичу реализовать свои права. В чрезвычайно поверхностной и несерьезной книге С. Скотта «Романовы» наряду с пересказами о «красном банте» содержится нелепая версия, согласно которой Михаил сформулировал таким образом свой Манифест «из вредности», не желая допустить воцарения Кирилла Владимировича и «умелым маневром ВЫШИБ КОРОНУ У НЕГО ИЗ ПОД НОГ» (?! — А.З.). Далее Скотт утверждает: «Не довольствуясь простым отречением и передав вопрос на усмотрение Учредительного собрания, Михаил выбил корону вон под самым носом у Кирилла. Кирилл не мог предъявить никаких законных прав на престол до тех пор, пока Учредительное собрание не признает отречения Михаила». Мыслящий западными мерками шведский республиканец не удосужился, конечно, изучить ни источники по истории отречения Михаила Александровича, ни Законы Российской Империи. Иначе он бы узнал, что во-первых, Великие Князья Михаил Александрович и Кирилл Владимирович были близкими друзьями, во-вторых, Великий Князь Михаил не имел никакого отношения к составлению своего Манифеста, и в-третьих, Великий Князь Кирилл Владимирович имел ВСЕ ЗАКОННЫЕ ПРАВА объявить о недействительности Манифеста 3 марта. Основные Законы Российской Империи не позволяли никаким Учредительным собраниям решать вопрос об образе правления, а Престол Российской Империи, согласно тех же законов, не мог оставаться праздным. Почему же Великий Князь Кирилл не сделал этого? — спросите вы. Ответ лежит отнюдь не в области юриспруденции. Нельзя скрывать, что манифест 3 марта дезориентировал всех монархистов («правоведы» поработали не даром). Михаил Александрович — Законный Наследник — не отрекся окончательно. Выступить сейчас против него, значит дать повод врагам Монархии кричать повсюду, что Члены Династии грызутся из-за трона, не думая о благе Родины. Логика подсказывала (увы, неправильно), что лучше переждать: возможно, все образуется, революция остановится, Учредительное Собрание в спокойной обстановке обсудит вопрос и решит его в пользу Монархии. Сейчас же, во время внешней войны и внутренних беспорядков нельзя подрывать авторитет Великого Князя Михаила. Так, примерно, мыслили и Великий Князь Кирилл Владимирович и другие Великие Князья и Князья Крови подписывая документ, подготовленный Великим Князем Николаем Михайловичем: «Относительно прав наших, в частности и моего на престолонаследие я, горячо любя свою Родину, всецело присоединяюсь к тем мыслям, которые выражены в акте отказа Великого Князя Михаила Александровича. Что касается до земель Удельных, то по моему искреннему убеждению, естественным последствием этого означенного акта эти земли должны стать общим достоянием государства». Это письмо подписали ВСЕ Члены Династии. Тем самым, они признавали права Великого Князя Михаила Александровича и отказывались от претензий на трон до решения учредительного Собрания.

Некоторые исследователи интерпретируют документ, подготовленный Великим Князем Николаем Михайловичем, как отречение всех Членов Династии от прав на престол. Между тем даже сам «красный Великий Князь» понимал его смысл по иному. В доверительном письме А. Керенскому (на имя которого, как министра юстиции, адресовывались означенные «отказы»), Николай Михайлович извещал, что получил уже от ряда Великих Князей «согласие на отказ от Престола, на отдачу Удельных земель».

Очевидно, что в данном случае «отказ от Престола» — не одно и тоже, что «отказ от ПРАВ на Престол». Великий Князь Михаил Александрович, к «мыслям которого всецело присоединились» Великие Князья и Князья Крови, откладывая принятие власти, от своих прав отнюдь не отказывался.

В то время, как большинство Членов Императорского Дома было озабочено тем, как поддержать Великого Князя Михаила Александровича, Великий Князь Николай Николаевич «входил в роль» нового вождя. Выехав из Тифлиса в Ставку 7 марта, Верховный главнокомандующий начал уже распоряжаться в тоне, приличествующем Главе Династии: «Насчет Кирилла я еще ничего не решил, но ПОВЕЛЕВАЮ (выделено мной — А.З.), чтобы никто из братьев к маме не ездил ни в коем случае», — заявил он Великому Князю Андрею Владимировичу. Великий Князь Андрей пишет о «дяде Николаше» с некоторой долей иронии — Николай Николаевич находился в очереди наследования Престола на весьма отдаленном месте и «повелевать» ему совсем не пристало. По дороге в Ставку Великий Князь Николай Николаевич всеми мыслимыми способами старался заработать себе популярность в «массах» и благосклонность Временного правительства. 7 марта Великий Князь «восторженно приветствуемый представителями народа и солдат, выражавших Великому Князю горячие пожелания победы над врагом, прощался с населением. Призывая всех ради блага горячо любимой Родины и верности НОВОМУ СТРОЮ (выделено мной — А.З.) к дружной спокойной работе в тылу, как залогу победы над внешним врагом и укрепления режима свободной России, Великий Князь закончил прощание словами: «А после войны позвольте мне, как маленькому помещику, вернуться в имение». Эти слова приняты с восторгом». В этот день в Петрограде Временное правительство приняло постановление: «Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское Село». Бесчестные и вероломные главари революции арестовали Царя-Мученика, отказавшегося от борьбы ради того, чтобы предотвратить гражданскую войну. Выполнение этой гнусности в отношении Императора было возложено на генерала Алексеева, а в отношении Императрицы, Наследника и Великих Княжен — на генерала Л. Корнилова.

Великий Князь Кирилл Владимирович, узнав о аресте Императорской семьи, не счел далее возможным для себя продолжать военную службу. 8 марта он подал в отставку. На следующий день «Биржевые Ведомости» напечатали заметку «Кирилл Владимирович сложил командование Гвардейским экипажем»: «Великий Князь Кирилл Владимирович посетил вчера морского министра Александра Ивановича Гучкова, и после продолжительной беседы с ним заявил, что сдает командование Гвардейским экипажем. Министр нашел мотивы, изложенные ему Великим Князем, вполне основательными. После посещения

А. И. Гучкова Великий Князь поехал в казармы Гвардейского Экипажа, где простился с солдатами, окружившими его тесным кольцом и проводившими его очень тепло. Солдаты качали своего бывшего командира. Великий Князь заявил нашему сотруднику, что отказ его от командования дорогим для него Гвардейским Экипажем вызван тем, что он считает для самого Экипажа несколько неудобным при нынешних условиях пребывание во главе его Члена бывшей Императорской Фамилии. — Я расстался со своими моряками, — сказал Великий Князь, — очень дружески и мне было бы очень неприятно, если бы на моих бравых моряков другие солдаты косились за то, что их командир — Великий Князь. Я слишком люблю свой Гвардейский Экипаж, чтобы сознательно причинять ему какую-либо неприятность». Естественно, революционная газета указывала лишь одну причину отставки Великого Князя Кирилла, не говоря об остальных доводах, которые он изложил Гучкову. Нежелание повредить Гвардейскому Экипажу, конечно, тоже имело место, ведь после действия Великого Князя в дни революции распропагандированная солдатня не могла не смотреть на него косо. Но главным поводом для отставки был арест Николая II. Также поступил и Великий Князь Павел Александрович. 9 марта он подал Гучкову прошение об отставке от должности генерал-инспектора гвардии. Когда не знавший об этом Алексеев из Ставки сообщил Великому Князю Павлу о его «отрешении от должности», тот презрительно ответил предателю: «Я подал в отставку за четыре дня до вашей телеграммы. Великий Князь Павел Александрович».

Великие Князья Кирилл и Павел сочли служить Временному правительству, арестовавшему отрекшегося Государя, несовместимым с честью. На этом фоне особенно омерзительно выглядит заискивание перед новым режимом Великого Князя Николая Николаевича.

Нужно отметить, что само по себе Временное правительство признали все Члены Дома Романовых. Сделали они это, следуя указанию Манифеста Великого Князя Михаила Александровича, и каждый в разной форме. Великая Княгиня Елизавета Феодоровна писала: «Признавая обязательным для всех подчинение Временному правительству, заявляю, что и с своей стороны я вполне ему подчиняюсь». Великий Князь Александр Михайлович извещал: «От имени Великой Княгини Ксении Александровны, моего и моих детей заявляю нашу полную готовность всемерно поддерживать Временное правительство». Его брат Великий Князь Сергей Михайлович телеграфировал князю Львову: «В лице Вашем заявляю Правительству мою полную готовность всемерно поддерживать его». Все эти, и им подобные документы, свидетельствуют лишь о том, что Члены Династии считали необходимым признать власть Временного правительства для обеспечения победы в войне. Речь в письмах идет только о поддержке правительства, как органа власти на переходный период. И лишь Великий Князь Николай Николаевич пошел гораздо дальше своих родственников. В его телеграмме, опубликованной в «Биржевых Ведомостях» № 16134 за 14 марта 1917 г., говорится : «Сего числа я принял присягу на верность отечеству (? — А.З.) и НОВОМУ ГОСУДАРСТВЕННОМУ СТРОЮ (выделено мной А.З.). Свой долг до конца выполню, как мне повелевает совесть и принятые обязательства. Великий Князь Николай Николаевич». Позвольте, какому же это «новому государственному строю» присягнул Великий Князь? Разве уже состоялось Учредительное собрание? Разве приняты новые Основные Законы? Николай Николаевич заранее спешит расписаться в отказе и от поддержки Великого Князя Михаила Александровича, и от возможности сохранить Монархический Строй — и все это ради того, чтобы Временное правительство разрешило ему стать Верховным главнокомандующим. Но революционеры не нуждались в холуйствовавшем Великом Князе. Еще 7 марта, в день его выезда из Тифлиса, А. Керенский заявил: «. Николай Николаевич Верховным главнокомандующим не будет». А Великий Князь, полный радужных надежд, направлялся в Ставку. В Харькове он так растрогал «восставшие массы», что даже Совет рабочих и солдатских депутатов поднес ему хлеб-соль. Князь Ф. Юсупов рассказывал корреспонденту «Нового Времени»: «С Николаем Николаевичем я виделся на днях в Харькове. Он в тот момент еще не знал о воле нового правительства. Он ехал с радостным настроением и верил в окончательную победу над общим врагом. Он еще тогда говорил, что всецело подчиняется новому правительству, которому верит, как самому себе». 24 марта Великий Князь в сопровождении брата Великого Князя Петра Николаевича и племянника Князя Романа Петровича прибыл в Могилев. Там он получил от князя Львова «просьбу» добровольно подать в отставку. Николай Николаевич засуетился, пытался что-то доказать — 24-го же марта, не давая ему время на раздумье, Временное правительство объявило об «отстранении Великого Князя Николая Николаевича от должности Верховного главнокомандующего». Триумфальное шествие по «свободной России» еще одного участника революции закончилось тем, что его вышвырнул вон новый режим, которому он клялся в верности.

Великий Князь Николай Николаевич — одно из немногих позорных пятен в истории Дома Романовых — еще проявит себя в дальнейшем. Именно с его подачи будут посеяны по всему миру ядовитые семена клеветы на Государя Кирилла Владимировича. Великий Князь Николай Николаевич действительно не мог простить Кириллу Владимировичу измены — СВОЕЙ СОБСТВЕННОЙ ИЗМЕНЫ! И печать его предательства ложится на тех, кто и сегодня распространяет ложь и сплетни о Великом Князе Кирилле Владимировиче, служившем Царю-Мученику до конца.

Подходя к концу нашего исследования, мы должны рассмотреть еще ряд вопросов, связанных с публичными заявлениями, якобы сделанными Великим Князем Кириллом Владимировичем в прессе до его отъезда в Финляндию. Согласно утверждениям бар. П. Н. Врангеля, ген. Половцова и М. Палеолога, Великий Князь подтвердил свою «революционность» высказываниями, направленными против свергнутого Императора и Императрицы. Прежде, чем начать детальный разбор этих свидетельств, дадим слово княгине О. Палей. Ее повествование является наглядной картиной механизмов, с помощью которых в послереволюционных газетах появились «интервью с Великими Князьями». Здесь княгиня основывается не на слухах и сплетнях, а на собственном опыте, поэтому в данном случае ей вполне можно верить. «Что касается журналистов, — пишет кн. Палей, — то они прибегали к всевозможным уловкам, чтобы проникнуть во дворцы, оставшиеся еще обитаемыми. В газетах появилось несколько интервью с Великими Князьями. ВСЕ ОНИ, ВЕРОЯТНО, БЫЛИ НЕВЕРНЫ (выделено мной — А.З.), так как по ним выходило, что Великие Князья одобряют революцию. Мы дали самые строгие приказания, чтобы к нам не пропускали ни одного журналиста, и тем не менее мы попались, как и другие. Однажды лакей приносит Великому Князю визитную карточку, говоря, что какой-то офицер, приехавший из Пскова, просит разрешения видеть нас, чтобы сообщить важные новости по поводу Великой Княжны Марии (Павловны — А.З.), дочери Великого Князя. Имя офицера нам ничего не говорило, все же мы были далеки от мысли, что это ложь. Но как только мы увидели входившего субъекта, мы поняли, что попались в ловушку. Молодой человек ярко выраженного еврейского типа, с курчавыми и слишком длинными волосами, затянутый в форму, которой он никогда не носил, продвигался по направлению к нам с блокнотом и карандашом в руке. Великий Князь рассердился, повернулся к нему спиной и вышел. Я на минуту осталась с ним, не попросила его садиться и, уверяя, что нам нечего сказать, кроме того, что мы глубоко несчастны, постаралась как можно скорее выпроводить его. А на следующий день появились четыре столбца интервью, в котором Великий Князь высказывался об Их Величествах в возмутительных выражениях. Великий Князь был сражен и вне себя от отчаяния. Он послал опровержения во все газеты, НО ТЕ ОТКАЗАЛИСЬ ПОМЕСТИТЬ ИХ (выделено мной — А.З.). Только «Новое Время», хотя тоже бывшее в то время революционным, очень изменив текст, соблаговолило оставить там следующую фразу: «Мог ли я, сын Императора Александра II — Царя-Освободителя, выражаться подобным образом о моем Государе?» Я отдаю дань уважения журналисту Михаилу Романову, который приходил к нам и поместил это опровержение».

Так фабриковались «изречения» Членов Императорского Дома. Нам удалось выяснить, что интервью, упоминаемое княгиней О. Палей, было напечатано в газете «Русская Воля» № 10 от 11 марта 1917 г. и автор материала подписался как «И. Григорьев». Суворинский «Исторический Вестник» в № 148 за апрель 1917 г. в подборке «Личность Николая II и Александры Феодоровны по свидетельствам их родных и близких. (Газетные материалы)» воспроизводит фрагменты этого «интервью». В нем, в частности, Великому Князю Павлу Александровичу приписываются такие слова: «Хочется говорить, высказать всему обществу, что накипело на душе, — заявил Павел Александрович в начале своего разговора (! — удивительная наглость — А.З.) с г. Григорьевым. — Душно. Задыхаешься в атмосфере лжи и ненависти к себе. Проклятый век, вечное скитание. Не успел я хорошенько опомниться от всего того, ЧТО СДЕЛАЛ СО МНОЙ НИКОЛАЙ РОМАНОВ (выделено мной — А.З.) после женитьбы на моей нынешней жене, графине Палей ( ? — А.З.), после всех мытарств и бедности, перенесенных мной из-за женитьбы на некоронованной (? — А.З.) особе, как новое горе, новое страдание свалились на мою голову. Сначала убийство Распутина и роль в нем моего любимого сына Дмитрия Павловича, вечные ссоры с Александрой Феодоровной, а потом уже и события последних дней — все это, как камень свалилось на мою семью. Много пришлось пережить». По поводу негативного отзыва Императрицы о генерале Рузском, Великий Князь Павел будто бы сказал: «Письмо Царицы меня возмутило. Как СМЕЛА ОНА, ЖЕНЩИНА, ВМЕШИВАТЬСЯ В ДЕЛА (выделено мной — А.З.), касающиеся всей страны». Неудивительно, что Великий Князь Павел Александрович «был сражен и вне себя от отчаяния». К счастью, ему все-таки удалось поместить опровержение. Те же, кому такой возможности так и не дали, были обречены остаться жертвами клеветы г.г. «И. Григорьевых» и их наследников и продолжателей.

На первый взгляд удивляет, что в одной компании с «г. И. Григорьевым» оказался генерал барон П. Н. Врангель, один из вождей Белой борьбы. Но объясняется это довольно просто: барона, с его непредрешенчеством, больше устраивал беспринципный Великий Князь Николай Николаевич, чем поднявший Монархическое Знамя Великий Князь Кирилл Владимирович. Так зачем же стесняться в деле компрометации Законного Государя? И в своих «Записках» разбитый белый вождь заявляет: «В РЯДЕ ГАЗЕТ (в каких конкретно? — А.З.) появились «интервью» Великих Князей Кирилла Владимировича и Николая Михайловича, где они САМЫМ НЕДОСТОЙНЫМ ОБРАЗОМ (нельзя ли конкретнее? — А.З.) порочили отрекшегося царя. Без возмущения нельзя было читать эти интервью». Высказывание совершенно безответственное, ничем не аргументированное. Очевидно, что если барона так уж возмутили высказывания названных Великих Князей, он мог бы для примера передать их хотя бы своими словами. Он этого не сделал, а предпочел ограничиться расплывчатыми формулировками.

То, чего не сделал Врангель, дополнили другие. М. Палеолог в «Дневнике» под 23 (10 ст. ст.) марта рассуждает: «Великий Князь Кирилл Владимирович поместил вчера в «Петроградской газете» длинное интервью, в котором нападает на свергнутых Царя и Царицу: «Я не раз спрашивал себя, — говорит он: — не сообщница ли Вильгельма II бывшая Императрица; но всякий раз я силился отогнать от себя эту страшную мысль». Кто знает, не послужит ли вскоре эта коварная инсинуация основанием для страшного обвинения против несчастной Царицы. Великий Князь Кирилл должен был бы знать и вспомнить, что те самые клеветы, от которых пришлось Марии Антуанетте оправдываться перед революционным трибуналом, первоначально возникли на тонких ужинах графа д’Артуа». Кому бы рассуждать о «клевете», но только не М. Палеологу. Любопытно, кстати, что он сравнивает Великого Князя Кирилла Владимировича с графом д’Артуа — братом Людовика XVI, будущим Королем Карлом X. Последний ПОЛЬЗОВАЛСЯ ОСОБЕННОЙ НЕНАВИСТЬЮ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ ЗА СВОЮ АКТИВНУЮ И НЕПРИМИРИМУЮ БОРЬБУ С РЕВОЛЮЦИЕЙ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯМИ, и подвергался ими травле, аналогичной той, которая преследовала Государя Кирилла Владимировича. Революция 1830 г., свергшая Карла X с Престола, имела поводом его «июльские ордонансы», с помощью которых он хотел покончить с пережитками революционной эпохи, навязанными его брату Людовику XVIII после реставрации. Таким образом, судьба Короля Карла X во многом напоминает судьбу Императора Кирилла I, тоже отстаивавшего чистоту монархического принципа после революции и также ставшего жертвой клеветы подлинных цареубийц и их пособников.

Но разберем слова М. Палеолога подробнее. По его словам, Великий Князь Кирилл Владимирович чуть ли не является автором версии о «шпионаже» Императрицы. Палеолог, конечно, не мог не знать, что слухи о «заговоре Царицы» распространялись среди самых широких масс в революционной пропаганде, звучали открыто в выступлениях думских депутатов, расходились в листовках, отпечатанных на гектографе. Никак не мог он не слышать о знаменитой речи П. Милюкова на открытии сессии Государственной Думы в ноябре 1916 г., в которой тот прямым текстом (правда, на немецком языке, чтобы не понял трусливый Родзянко) обвинил Александру Феодоровну в шпионаже. И зная все это, Палеолог пытается приписать такие слухи Великому Князю Кириллу Владимировичу.

К сожалению, нам не удалось найти номер «Петроградской газеты» и ознакомиться с полным текстом интервью. Способ его создания (если оно вообще было), вряд ли отличается от случая с Великим Князем Павлом Александровичем. Однако, на основании записи Палеолога можно попытаться реконструировать подлинные слова Великого Князя, которое он, действительно, мог произнести. Скорее всего, кто-то из корреспондентов спросил его: «Что Вы думаете по поводу слухов о шпионской деятельности бывшей Императрицы?» И Великий Князь только и мог ответить: «До меня доходили эти слухи, но я никогда им не доверял и с ужасом отвергал саму мысль об этом». После этого «И. Григорьевым» ничего не стоило придать словам Великого Князя тот вид, который они имеют в изложении Палеолога. Напечатать опровержение было практически невозможно.

Последняя встречающаяся инкриминация Великому Князю Кириллу Владимировичу, касающаяся «интервью», принадлежит перу уже знакомого нам генерала П. Половцова. После своего описания «прихода с красным бантом» он продолжает: «А неделю спустя это впечатление еще усилилось появлением в печати интервью с Великим Князем Кириллом Владимировичем, начинавшегося словами: «Мой дворник и я, мы одинаково видели, что со старым правительством Россия потеряет все», и кончавшегося заявлением, что Великий Князь доволен быть свободным гражданином, и что над его дворцом развевается красный флаг».

Эти цитату всячески обыгрывают и используют творцы «антикирилловского» мифа. Доходят даже до того, что в словах «со старым правительством Россия потеряет все» находят некий мистический смысл, масонский код, как будто речь там идет не о правительстве маразматичного князя Голицына, а о Православной Монархии. Проанализируем же теперь это интервью и сравним его со словами Половцова.

Мы знакомились с текстом беседы по «Историческому Вестнику» № 148. Первая публикация появилась все в той же «Русской Воле» (№ 4), так что подлинность формы, в которую облечены высказывания Великого Князя, можно отрицать сразу. Но сама беседа, судя по всему, состоялась. Вот ключевые фрагменты интервью: «Мой дворник и я, мы видели одинаково, что со старым правительством Россия потеряет все и в тылу и на фронте. Не видела этого только царствовавшая Семья. Ропот недовольства режимом долетал несомненно до Царского Села, но там не хотели прислушиваться к нему». «Кирилл Владимирович нервно ходит по мягкому красному ковру, курит папиросу за папиросой и бросает отрывистые фразы: Приезжай Он (Николай II — А.З.) немного раньше в Петроград, и Он имел бы министерство, лучше которого нельзя и представить себе. Керенский . молодой, но очень талантливый человек. Виктория Федоровна разделяет радость мужа (? — — в чем эта радость, на взгляд корреспондента, выражается? В том, что Великий Князь «нервно ходит по ковру и курит папиросу за папиросой? — А.З.): Приятно говорить то, что думаешь.Великий Князь доволен: Теперь то уж я свободен и могу спокойно говорить по телефону. А раньше — прерывали каждую минуту. Мы жили чуть ли не под гласным надзором полиции».

Это ПОСЛЕДНИЕ слова материала. Ни о каком красном флагe там не говорится — генерал Половцов лгал. Конец интервью чрезвычайно напоминает пассаж о том, что «сделал» с семьей Великого Князя Павла Александровича «Николай Романов», так что воспринимать серьезно ерунду о прослушиваемых телефонах и прерываемых разговорах не стоит. Но первая часть интервью заслуживает внимания, т.к. нечто подобное Великий Князь сказать мог. Во-первых, это оценка последнего правительства. Кирилл Владимирович не скрывал своего отношения к нему и до переворота, и события подтвердили справедливость его мнения — с этим правительством «Россия потеряла все и в тылу и на фронте». Далее Великий Князь ВЫРАЖАЕТ СОЖАЛЕНИЕ, что ИМПЕРАТОР ВОВРЕМЯ НЕ ПРИЕХАЛ В ПЕТРОГРАД — для этого, поверьте, в марте 1917 г., среди всеобщего ликования по поводу свержения «Николая Кровавого» требовалось мужество. Оценку Керенского, если она в самом деле принадлежит Великому Князю, можно, конечно, признать ошибочной. Но примерно тоже записал в своем Дневнике сам Царь-Мученик, причем в июле, когда роль Керенского виделась лучше, чем в марте: «8 июля. (. ) В составе правит ва совершились перемены; кн. Львов ушел и председателем Сов. Мин. будет Керенский, оставаясь вместе с тем военным и морским мин., взяв в управление еще Мин. Торг. и Пром. ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ПОЛОЖИТЕЛЬНО НА СВОЕМ МЕСТЕ В НЫНЕШНЮЮ МИНУТУ; ЧЕМ БОЛЬШЕ У НЕГО БУДЕТ ВЛАСТИ, ТЕМ ЛУЧШЕ» (Выделено мной — А.З.).

Опубликованные в революционных газетах высказывания Членов Императорской Фамилии были все без исключения сфабрикованы бульварными журналистами. Если кто-то соглашался дать интервью, его подлинные слова извращались до полной неузнаваемости, но и отказ, как мы видели, не смущал репортеров и не спасал от оклеветания. Не избежала этой участи и Вдовствующая Императрица Мария Феодоровна. В «Историческом Вестнике» № 148 читаем: «Царицу-Мать Марию Феодоровну давно перестали слушать. Государыня оставила свой дворец и переехала в Киев, желая подчеркнуть, что она далека от Царского Села и никакого участия в политике не принимает. Вдовствующая Государыня жила в Киеве просто и доступно. Она не раз приглашала киевских депутатов В. Я. Демченка и А. И. Савенка и открыто заявляла, что давно не имеет никакого влияния на сына и его поступкам не сочувствует». То, что Вдовствующая Императрица действительно критически относилась к политике Государя и разделяла мнение о «дурном влиянии» на него Императрицы Александры Феодоровны, известно из ее переписки. Но трудно верить, что мать, после отречения сына, публично похвалялась своей оппозиционностью.

Из всех Членов Династии только Великий Князь Николай Михайлович позволял себе отзываться о свергнутом Императоре достаточно резко. Но и в его уста журналисты вложили много такого, чего он никогда не произносил. Николай Михайлович, несмотря на левые убеждения и свою радость по поводу революции, имел определенные понятия о чести, и с нескрываемым презрением писал о приближенных Николая II, изменивших своему Государю, в статье «Как все они предали Его».

Почему же, однако, из всех «интервью» выбрали именно то, что приписывается Великому Князю Кириллу Владимировичу? Ответ прост: ни те Члены Императорского Дома, которые погибли в России, ни те, которые жили частной жизнью в эмиграции, не представляли никакой опасности для врагов Российской Монархии. Но живой Символ — Законный Государь — был для них опасен и ненавистен. Они могли даже оплакивать участь Царя-Мученика (хотя кровь его была на многих из них), но Кирилла Владимировича старались скомпрометировать во что бы то ни стало. Поэтому, если по отношению к другим Членам Династии проявлялась «снисходительность» и подлинность слухов о них, появившихся в печати сразу после революции отрицалась, то в отношении Государя Кирилла Владимировича выискивалась каждая мелочь, хотя все «интервью», слухи, сплетни и домыслы имели один источник происхождения.

В июне 1917 г. Великий Князь Кирилл Владимирович с беременной супругой и дочерьми выехал в Финляндию, где поселился в имении генерала И. Эттера, бывшего командира л.-гв. Семеновского полка в окрестностях города Борго. Там 30 августа у него родился сын Владимир. Выезд Великого Князя из Петрограда в Финляндию тоже ставится ему в вину. С. Скотт, повторяя чужие слова, пишет: «Необходимо отметить, что Кирилл сбежал первым. Ближайшее будущее показало, насколько верно было его предвидение. (. ) Вероятно, он чувствовал над собой особую угрозу, будучи законным обладателем несуществующего престола» . Этот выпад столь же невежествен и лжив, как и все остальные. Во-первых, Финляндия летом 1917 г. была такой же частью России, как и, например, Украина. Во-вторых, Великий Князь Кирилл Владимирович, при жизни Великого Князя Михаила Александровича, которого он признавал законным Наследником Николая II, еще не был «обладателем престола». В-третьих, он вовсе не «сбежал» туда. Хотя, естественно, судьба беременной жены и дочерей не могла не волновать его, все же не это определило ни сроки отъезда, ни выбор места. Между прочим, Великий Князь с семьей, покинувший Финляндию лишь в конце 1920 г., пережил там кровавую революцию 1918 г., разгоревшуюся как раз на юге страны, так что говорить о его безопасности в Финляндии вряд ли возможно. Причины выезда Кирилла Владимировича в Финляндию крылись совсем в другом. Тот же Скотт отмечает: «Здесь он был вблизи от Петрограда — на тот случай, если бы что-то произошло, если бы белые победили в гражданской войне в России, если бы какому-нибудь белому генералу удалось преодолеть хаос, навести порядок и реставрировать монархию, что случалось после многих революций». В этих словах есть доля правды, но в самой трактовке вновь видна примитивность мышления западного исследователя. Великий Князь Кирилл Владимирович вовсе не сидел сложа руки и не ждал, пока какой-нибудь «белый генерал» пожелает реставрировать Монархию, тем более, что ему была хорошо известна позиция белых генералов, боявшихся самого слова «Монархия», как черт ладана. Великий Князь деятельно искал пути восстановления Монархии в России, связываясь с самыми различными силами, способными оказать в этом помощь. Для этого он встречался с генералом Маннергеймом, возглавлявшим вооруженное сопротивление революции в Финляндии, направил своего представителя Бера к ген. Юденичу, связывался с здравомыслящими представителями германского командования, в т.ч. с командующим восточной армией генералом Р. фон дер Гольцем. Только когда поражение белого движения стало очевидным, Великий Князь Кирилл Владимирович оставил мысль о ставке только на вооруженное сопротивление и переехал из Финляндии в Швейцарию, потом в Кобург, а затем окончательно во Францию. Там он сразу же начал активную работу по объединению эмиграции вокруг Монархической идеи, за что и стал предметом ненависти революционеров всех мастей. Но об этом следует писать особо.

Заключение

Государю Императору Кириллу Владимировичу Провидение дало величайшую и труднейшую миссию в истории России. Он, как и все Русские Цари, должен был сохранять и преумножать наследие Священного Дома Романовых, но, в отличие от своих Предшественников, оказался призванным к этому не на престоле великой Державы, а в горестном и полном лишений изгнании. И если Император Николай II, принявший со всей своей Семьей смерть от рук большевистских изуверов, вошел в историю, как ЦАРЬ-МУЧЕНИК, то его двоюродный брат и Преемник – Император Кирилл I – может по праву именоваться ЦАРЕМ-ИСПОВЕДНИКОМ. До последней минуты защищавший Монархию в 1917 г., в эмиграции Государь своими царственными трудами влил в нее новые жизненные силы, не дал угаснуть духу монархизма и обеспечил будущее своей Династии. Подобно Святителям, отстаивавшим чистоту Православия среди гонений врагов Церкви Божией, Император Кирилл I всю свою жизнь защищал чистоту Самодержавия, несмотря на злобу и клевету, расточаемую явными и скрытыми противниками Монархии. Ничто не смогло помешать ему исполнить долг, ибо Сам Господь помогал Помазаннику Своему Всесильной Десницей. И вслед за псалмопевцем Император Кирилл Владимирович мог сказать о своих ненавистниках: «Прокленут тии, и Ты благословиши: восстающий на мя да постыдятся, раб же твой возвеселится» (Пс., 108, 28).

В нынешнем году исполнилось 90 Лет со дня чудесного спасения Госуда ря во время гибели броненосца «Петропавловск» и 70 лет со дня принятия Им Императорского титула в 1924 г. Для православного сознания не может быть сомнения, что между этими двумя событиями, отстоящими друг от друга во времени на 20 лет, существует незримая мистическая связь. Не случайно сохранил Вседержитель жизнь Великого Князя в 1904 г. — именно Кирилл Владимирович был уготован для исполнения воли Божией после народного отступления и падения Православной Монархии в России. Безусловно, случались и в его жизни ошибки: несть человек, иже жив будет и не согрешит. Но никто не вправе судить Государя, кроме Самого Царя Царствующих, перед Лицом Которого подвиг Императора Кирилла не мог не покрыть все его грехи и ошибки.

Долг всякого историка — быть объективным, не извращать истину и ничего не замалчивать. Автор настоящего исследования не скрывает, что преклоняется перед памятью Государя Императора Кирилла Владимировича и является верноподданным его Августейшей Внучки — Государыни Великой Княгини Марии Владимировны. Но приступая к изучению источников о февральской революции и о действиях Великого Князя в эти дни, мы ставили своей целью отнюдь не создание его апологии во что бы то ни стало. Нами двигало искреннее желание полностью выяснить истину и аргументировать свое мнение не эмоциями, а конкретными фактами. И, как представляется, нам удалось в некоторой степени воссоздать правдивую картину. Надеемся, что наш скромный труд поможет многим избавиться от ложных представлений и приведет их на спасительный путь служения Царственным Потомкам Благочестивейшего Императора Кирилла Владимировича.

Беспримерно наглое поведение сотрудников GoldbergTrade

Часть шестая. Начало конца

18 октября 1938 года впервые, пожалуй, со времен первой мировой войны 1914–1918 гг. о полковнике Вальтере Николаи вновь услышала широкая общественность. Это случилось в Нью-Йорке во время процесса гитлеровских шпионов.

Один из обвиняемых, Гюнтер Густав Румрих, дезертировавший из американской армии, ответил на вопрос о том, каким образом он стал шпионом «Третьей империи»:

«Я прочел книгу, написанную полковником Николаи, после чего послал ему письмо на адрес газеты «Фелькишер беобахтер» с предложением своих услуг. Он ответил мне, поместив объявление в одной из нью-йоркских газет».

Процесс, на котором было сделано это удивительное и странное заявление, сама по себе был достаточно удивительным и странным. Этот процесс был отмечен всеми характерными признаками детективных романов. История с украденными мобилизационными планами; похищение генерала; шифр, написанный на спичечной коробке; новая Мата Хари, засланная в Вашингтон; кража 50 бланков американских паспортов…

Но было в нем кое-что более удивительное, нечто такое, что никогда ранее не имело места ни на одном из шпионских процессов. Назывались конкретные имена. Имена тех лиц, которые стояли за спиной исполнителей, за спиной арестованных шпионов.

По этому делу было привлечено 18 человек. Четверо из них оказались на скамье подсудимых. Остальные либо сумели бежать в Германию, либо никогда и не покидали Германии. Они оставались в тени, в своих кабинетах. Они руководили работой издалека.

Кто знает, сколько времени понадобилось бы для того, чтобы США осознали всю серьезность проблемы германского шпионажа, если бы не этот невероятный шпионский процесс? Но даже и после этого процесса потребовалось немало времени, пока опасность не была полностью осознана.

Как бы то ни было, официальные круги Вашингтона начали принимать определенные меры. Рузвельт заявил, что страна должна быть защищена против этой формы агрессии. Были сделаны первые шаги на пути к созданию аппарата контрразведки. Федеральное следственное бюро увеличило сеть своих агентов. От 500 до 800 оперативных сотрудников должны были занять важные посты. Но американская общественность не сумела понять всей серьезности ситуации. Большинство читающей публики считало все подробности, установленные на процессе, слишком фантастическими и неправдоподобными.

Однако вскоре было совершенно неоспоримо установлено, что так называемый «Германо-американский союз» является вовсе не культурной организацией, а тщательно налаженным военным аппаратом. Его члены проходили подготовку в лагерях. В союз входили регулярные отряды штурмовиков, причем официальная численность их была равна пяти тысячам, но фактически их было значительно больше.

Нередко члены «союза» устраивались на авиационные и военные заводы в качестве рабочих. Свои лагери «союз» размещал обычно неподалеку от важных портов, аэродромов, складов, авиационных заводов и т. д.

Примерно спустя полтора года после этого процесса контрразведка начала вылавливать германских агентов, которые до тех пор были отлично замаскированы. В числе разоблаченных оказался доктор Фридрих-Эрнст-Фердинанд Аухаген, приехавший в США в 1923 году в качестве горного инженера. Сначала он работал на пенсильванских угольных копях, затем на Уолл-Стрит и, наконец, стал лектором в Колумбийском университете. Аухаген регулярно получал из Германии крупные денежные суммы, с помощью которых распространял пропагандистские материалы среди более чем 200 тысяч лиц. Некоторое время он издавал небольшой журнал «Вызов»; позднее этот журнал превратился в еженедельник «Обозреватель Форума», который распространялся бесплатно и являлся рупором фашистской пропаганды.

Аухаген разъезжал по стране и произносил речи, агитируя за Гитлера. Он отлично жил на деньги, получаемые из Германии. Когда государственный департамент начал против него дело, он попытался бежать в Японию. Его арестовали, судили и приговорили к. 2 годам тюремного заключения.

Основными гитлеровскими пропагандистскими агентствами в США, ежегодно получавшими от Геббельса 750 тыс. долларов, являлись: «Германская информационная библиотека», «Германское железнодорожное информационное бюро» и телефонное агентство «Трансоцеан Ньюс-Сервис».

«Германская информационная библиотека» была организована в 1936 году немецким консульством в Нью-Йорке. Она получала из Берлина 450 тыс. долларов ежегодно. Руководил этим центром непосредственно германский консул и посол в Вашингтоне, а также и министерство пропаганды. Издаваемый «библиотекой» бюллетень «Обзор фактов» распространялся примерно в 200 тыс. экземпляров. Директором «библиотеки» был доктор Маттиас Шмиц — бывший преподаватель в колледже Смита. Сначала «библиотека» имела всего четырех сотрудников, но затем число их увеличилось до 47.

«Германское железнодорожное информационное бюро» продолжало функционировать даже после начала второй мировой войны, хотя американцы уже не имели возможности свободно путешествовать по Германии. Основной его функцией в то время была еженедельная рассылка «последних новостей из Германии» 125 тысячам лиц, входивших в специальный список; адреса этих лиц, таким образом, были известны всем гитлеровским организациям в США.

Наконец, агентство «Траисоцеан Ньюс-Сервис» якобы также занималось рассылкой информации. Во главе его стояли Манфред Цапп и Гюнтер Тонн. Как коммерческое предприятие оно всегда было убыточным, ибо навязывало свои услуги за любую цену. Субсидия, получаемая агентством из Берлина, составляла около 90 тыс. долларов в год.

Основная задача агентства заключалась в ведении прогитлеровской пропаганды на столбцах газет Центральной и Южной Америки; помимо этого, агентство добывало в этой печати всю интересующую Берлин информацию.

Время от времени приезжал в Америку также и германский журналист Колин Росс, собиравший материал для своей книги и выступавший с лекциями. Он наладил прежние связи и всячески использовал своих «добрых» друзей для добывания ценной информации. Во время своей последней поездки — в начале 1939 года — он нанял американского фотографа и заставил его сделать снимки с укреплений и военных кораблей. Еще до того, как это стало известно властям, Росс уже выехал в Германию.

Количество подозрительных симптомов возрастало с каждым днем. После захвата власти Гитлером число германских консульств в США непрерывно увеличивалось, а число сотрудников в этих консульствах и в посольстве в Вашингтоне возросло беспредельно. Так, в 1933 году германское генеральное консульство в Нью-Йорке имело 38 сотрудников. В 1941 году число сотрудников достигло 116. В 1941 году всем уже было ясно, что германские консульства в США являются штаб-квартирами шпионажа, и что сотрудники консульств занимаются организацией всякого рода диверсий.

Среди них находился капитан Фриц Видеман, сменивший Манфреда фон Киллингера на должности генерального консула в Сан-Франциско. Манфред фон Киллингер — известный бандит и участник ряда политических убийств — наконец вынужден был покинуть Сан-Франциско. Заместитель его, находясь на посту генерального консула в Сан-Франциско, в течение некоторого времени руководил всей шпионской сетью на Тихоокеанском побережье и отвечал за установление контакта с японской шпионской агентурой.

Капитан Фриц Видеман был значительно умнее Киллингера. Рядом маневров, в том числе своим публичным выступлением против деятельности «Германо-американского союза» и заявлением о том, что «национал-социализм неприменим для США», он добился известной популярности даже в относительно влиятельных американских кругах; что касается Гитлера, то он телеграфно даже поздравил Видемана с его отличной работой, связанной с принятием американского закона о нейтралитете.

Однажды некая мисс Алиса Крокет потребовала через суд 8 тыс. долларов от Видемана, утверждая, что он расплачивается со всей немецкой шпионской агентурой, которая уже получила от него 5 млн. долларов.

Алиса Крокет заявила также, что Видеман связан с известным профашистом и поклонником Гитлера Линдбергом и что персонально от имени Видемана немецким шпионам в США вручает деньги не кто иная как княгиня Гогенлоэ.

Она приехала в Америку вместе с Видеманом и жила в одном из предместий Сан-Франциско. Когда срок ее годовой визы истек, Вашингтон в продлении срока пребывания отказал, и ей было заявлено, что ее вышлют из США. Газеты в связи с этим помещали большое количество материалов, посвященных прошлому княгини. Затем в течение некоторого времени о ней вообще ничего не было слышно. Впоследствии появились слухи о том, что княгиня не будет выслана, и что якобы министерство юстиции получило заверения в ее «лояльности».

Среди других руководителей шпионажа следует упомянуть барона Эдгара фон Шпигеля, генерального консула в Новом Орлеане. В его ведении находилась агентура, действовавшая в районе Мексиканского залива. То, что этот человек в прошлом был командиром подводной лодки, также далеко не случайно. Достойным «коллегой» Шпигеля и по «дипломатии» и по шпионажу был также Герберт Шольц, немецкий консул в Бостоне. Его специальностью являлась «обработка» женской части населения этого города. На этом его функции далеко не исчерпывались, ибо Герберт Шольц был представителем гестапо в США.

В начале своей дипломатической карьеры Шольц попался на глаза Гиммлеру, и тот обратил на него внимание. Когда позднее он был послан в Вашингтон как секретарь посольства, то одновременно получил также инструкции от начальника гестапо. Германский посол опасался Шольца, так как знал, что его секретарь посылает регулярно доклады Гиммлеру. Герберт Шольц и его жена добились популярности в Вашингтоне. Их повсюду приглашали и, по всеобщему мнению, Шольц должен был рано или поздно стать послом, а на худой конец — генеральным консулом в Нью-Йорке. Его внезапный перевод в Бостон поразил всех.

Истинная причина этого перевода, разумеется, неизвестна. Быть может, как полагают некоторые осведомленные круги в Берлине, противники Гиммлера, в первую очередь Геринг, перебросили Шольца в тот момент, когда Гиммлер находился в отпуску, впрочем, не исключено также, что и сам Гиммлер счел необходимым, чтобы Шольц находился до известной степени не на виду, и устроил его перевод в Бостон.

Шольц регулярно получал дипломатическую почту и шифрованные телеграммы от Гиммлера. В июле 1941 года, вскоре после закрытия германских консульств, в Нью-Йорке стало известно, что немецкий шпион Джордж-Джонсон Армстронг, разоблаченный и казненный в Англии, был агентом Шольца. Указывалось, что Армстронг был направлен к Шольцу через бывшую чемпионку мира по конькам Фрици Бургер. Армстронг был влюблен в нее, и она заставила его помочь Шольцу поступить матросом на американский корабль, направляющийся в Центральную и Южную Америку.

Вся эта история кажется все же мало правдоподобной хотя бы потому, что Шольц лично и непосредственно не был связан со своими агентами. Как представитель гестапо в США, он скорее контролировал деятельность своих агентов, которые лично вербовали, инструктировали и оплачивали шпионскую сеть.

Итак, потребовалось достаточно много времени для того, чтобы американская общественность, наконец, поняла, чем же в действительности являются гитлеровцы, чего они добиваются и насколько они беззастенчивы, коварны и наглы в выборе методов и средств для осуществления своих планов. Когда же американцы, в конце концов, поняли все это, Европа уже была объята пожаром новой войны, Франция капитулировала, и миллионы людей томились в фашистском ярме.

Тем не менее, даже в середине 1941 года американская общественность все еще реально не представляла себе масштабов той войны, какую гитлеровцы подготовляли против США. Войну эту они подготовляли методически, шаг за шагом, хладнокровно и притом издавна уже опутывая всю страну паутиной тотального шпионажа.

«Б-4» приобретает союзников

Потребовалось достаточно много времени для того, чтобы и Англия осознала на деле, что же такое тотальная война и «тотальный шпионаж». Когда же, в конце концов, англичане осознали это, то «Б-4» сразу обнаружило, что Британская империя с ее огромной системой торговых связей представляет собой идеальный плацдарм для организации собственного тотального контршпионажа.

Аппарат такого контршпионажа уже существовал. Это было министерство экономической войны. Оставалось только пустить этот аппарат в ход. Министерство экономической войны имело отделения во всем мире. Правда, на дверях этих отделений не было вывесок с надписью «министерство экономической войны». Очень часто эти отделения помещались в конторах торговых домов, банках и т. д. Иной раз этими отделениями были даже отдельные люди, которые многие годы занимались экспортной торговлей и изучили ее до тонкостей.

Так, в один прекрасный день на портовых причалах Нью-Йорка, Сан-Франциско, Вера-Крус, Вальпараисо и других городов появились люди, которым было весьма важно установить, содержат ли «ящики с игрушками», посылаемые для шведской фирмы, действительно игрушки. И американские таможенники, которые понимали причины такого рода «любопытства», вскрывали эти ящики.

Но министерство экономической войны не ограничивалось одним лишь контролем. Оно непосредственно помогало и ведению войны.

Его сотрудникам было известно не только, откуда Германия получает хлопок, шерсть, резину, кожу и шкуру, никель, свинец, цинк и джут, но и где она хранит все это ценное стратегическое сырье. Таким образом, далеко не случайно германские фабрики и заводы, имевшие большие запасы такого сырья, подверглись особенно жестокой и регулярной бомбардировке.

Сотрудники министерства экономической войны располагали и другими ценными данными: о пропускной способности важнейших в Европе железнодорожных узлов, о судоходстве на Дунае и Эльбе, о характере и количестве продукции, выпускаемой отдельными крупными немецкими фабриками и заводами, о количестве рабочих, занятых на других заводах, и т. д. и т. п.

Исходя из всех этих данных, представители министерства, находившиеся в Цюрихе, Лиссабоне и Мадриде, могли узнавать много дополнительных сведений, имевших важное значение. Агентура министерства экономической войны активно действовала даже на оккупированной территории и в самой Германии. Разумеется, эти люди не были англичанами. Но это были люди, всю свою жизнь проработавшие с англичанами и с большой готовностью передававшие им собранные сведения.

Однако и министерство экономической войны и британская разведка все еще делали традиционную ставку на способности и изобретательность отдельных своих агентов, на организационные и профессиональные навыки и опыт небольшой группы своих надежных руководителей.

Агенты британской разведки считались одними из лучших в мире. Они оперировали в Цюрихе, Лиссабоне и Алжире, который после падения Франции стал основным пунктом наблюдения за французским и итальянским флотом. Иначе говоря, массового шпионажа в Англии все еще не существовало.

С ходом военных событий положение Англии все ухудшалось и становилось как будто все более безнадежным; в то же время мощь германской военной машины на первых порах все более усиливалась. В тот период агенты британской разведки мобилизовали все свои возможности, весь свой опыт и действовали поистине отважно.

Первое вторжение британской разведки на Европейский континент началось вскоре после Дюнкерка. Впервые разведчики появились в тихих фиордах Северной Норвегии, в тысячах мелких бухточек, которые враг никогда не мог полностью контролировать. Они появлялись также в снежных просторах Бретани. Они беседовали с жителями оккупированных стран, задавали им вопросы, получали ответы и уходили в ночь. А через день или через неделю появлялись английские бомбардировщики и сбрасывали свой груз на определенные цели в Северной Франции, Бельгии, Голландии, Норвегии, где находились немецкие склады нефти, боеприпасов и запасных частей для механизированных соединений.

У этих агентов не было недостатка в храбрости! И многие из них никогда не возвращались назад. В этих индивидуальных схватках с мощной военной машиной врага было нечто величественное.

Однако речь все еще шла о единицах или десятках! Между тем пора уже было понять, что «тотальная война», навязанная гитлеровцами, требовала ведения тотального шпионажа!

Просто удивительно, что для осознания этой простой истины британской разведке понадобилось так много времени. Люди, подобные Роберту Ванситтарту, конечно, отлично знали, что представляет собой гитлеризм и чего может ожидать весь мир от победы Гитлера. Но отдельная личность, даже и столь выдающаяся в своей области, как Ванситтарт, не могла идти против веками освященных традиций. А эта традиция в данном случае выступала против использования иностранцев на службе в британской разведке. Разумеется, англичане не раз пользовались услугами наемных чужеземцев. Но они всегда оставались чужеземцами: им платили и не доверяли. В конце концов, иностранец, продающий сведения, ничем не лучше обычного предателя.

Надо было, однако, понять, что в критические месяцы лета и осени 1940 года этой фундаментальной традиции британской разведки был нанесен серьезный удар, и вся она была решительно поставлена под вопрос. Такого рода важной перемене способствовали многие обстоятельства. Факт раскрытия в самой Англии фашистской организации Мосли ясно дал понять, что и англичане, занимающие крупные посты и принадлежащие к высшему свету, могут оказаться предателями. Немаловажное значение имело также все поведение генерала де Голля, осудившего «правителей» Виши и собравшего вокруг себя отважных французов, не потерявших чувства чести и национального достоинства. Наконец, этому весьма способствовала величественная борьба полковника Филибера Колле, французского патриота, передававшего англичанам важные сведения и летом 1941 года окончательно перешедшего на их сторону. Быть может, британская разведка кое-чему научилась и у германских антифашистов, которые добровольно вступили в ряды иностранного легиона во Франции, чтобы бороться против Гитлера. Когда же Франция сложила оружие, многие из них сумели пробраться в Египет, несмотря на стоявшие у них на пути непреодолимые препятствия.

Несомненно, что огромное впечатление на британскую разведку произвела также деятельность четырех германских антифашистов на Балканах. Эта четверка создала шпионскую организацию, отлично действовавшую по заданиям англичан. Они доставляли — и притом безвозмездно — неоценимые сведения и работали в столь опасных условиях, что трое из них поплатились своей жизнью.

Итак, в конце концов, британская разведка, ее руководители и сотрудники осознали: нынешняя война — не просто война, которую можно выиграть или проиграть; это война, от исхода которой зависит судьба всего человечества. Традиция была поколеблена. Прежняя база для работы оказалась слишком ограниченной и явно малопригодной. И первую брешь в этом смысле пробили офицеры бывшей чехословацкой разведки, прибывшие в Лондон вместе со спасенными ими важнейшими документами.

В тот день, когда гитлеровцы заняли Прагу, эти 11 смельчаков сели в самолет и, несмотря на снежную бурю, пересекли Германию, перелетели Ла-Манш и приземлились в Англии. Немцы гнались за ними и пытались сбить их самолет, но это не удалось.

Впоследствии офицеры — сотрудники чехословацкой разведки — вошли в контакт с их британскими коллегами по профессии. Они предложили им раскрыть по-настоящему глаза и оглянуться вокруг. Оказалось, что английская разведка имела массу союзников, миллионы союзников во всей Европе. Надо было только умело их использовать.

Германские танки проникали все глубже и глубже, германские войска овладевали все большей и большей территорией Европейского континента.

Полковник Николаи и его сотрудники продвигались вслед за армией; база германского шпионажа с каждым днем расширялась. В каждой новой оккупированной стране германский шпионаж не только пожинал богатый урожай, но и находил новый человеческий материал и устанавливал новые связи. Для использования всего этого гитлеровская разведка даром времени не теряла.

Сотрудничество с испанским шпионажем было весьма плодотворным и проходило почти без затруднений. Это сотрудничество началось с 1936 года. Посредником в данном случае явился миллионер Хуан Марч, старый знакомый фон Шторера и Канариса, занимавшийся еще в первую мировую войну контрабандой и тогда уже бывший германским шпионом.

Этому сотрудничеству содействовал также генерал Мартинес Анидо, который к тому времени уже создал свою организацию, представляющую собой разновидность испанского гестапо во главе с Примо де Ривера. Наконец, существовала не слишком надежная военная разведка, которую возглавлял генерал Мола.

Во Франции не было возможности установить контакт с прежней системой шпионажа, который, по мнению немцев, вообще перестал существовать после оккупации страны. Правда, телеграфное агентство Гавас продолжало свою деятельность, и гитлеровцы завладели им, чтобы использовать в целях шпионажа. Некоторые сотрудники пошли на это, но известная часть отказалась.

Характерно также, что французское посольство в Вашингтоне не уменьшило числа своих сотрудников после капитуляции Франции. Наоборот, количество их возросло, как это было и в германских консульствах и посольствах после захвата власти Гитлером.

Газета «Нью-Йорк геральд трибюн» занялась расследованием вопроса о том, в какой степени французское посольство было связано с «правительством» Виши и в какой степени — с Берлином. Газета указала, что поверенный в делах полковник Бертран-Винь, приехавший в Америку вместе с послом Анри-Эй, и бывший пресс-атташе капитан Шарль Брусе имели тесную связь с некоторыми лицами из германского посольства, в том числе с Гербертом фон Штремпелем и Эрнстом фон Ротом.

Был назван также и некто Жан Мюза, который хотя и считался личным секретарем посла, но находился все же не в Вашингтоне; одно время он служил даже официантом в ресторане; сейчас, однако, у него было достаточно денег для того, чтобы снять номер в одном из самых дорогостоящих отелей Нью-Йорка. Газета «Геральд трибюн» высказала предположение, что Мюза был связан с бывшими агентами парижской полиции, занимавшимися в США шпионажем. Посол Анри-Эй возмущался этими разоблачениями и заявил, что деятельность его друзей совершенно вне подозрений.

В связи со всем сказанным напомним также о внезапном появлении в Вашингтоне Камилла Шотана, которого называли неофициальным послом Виши. Нет сомнений в том, что он действовал как «наблюдатель». К несчастью, Шотан время от времени получал в различных министерствах США доступ к чрезвычайно ценным документам и материалам.

Указывалось и на то, что Шотан, являясь крайне неразборчивым в средствах политическим дельцом, был причастен к переброске германских шпионов во Французскую Гвиану.

Откровенно подозрительным был также генерал Фернан Денц, который, бесспорно, вел шпионскую работу в Сирии как гитлеровский агент.

Было замечено также, что некоторые крупные промышленники, владельцы процветающих французских предприятий, внезапно появлялись в США и начинали демонстрировать свои явно антигитлеровские настроения. Это было тем более подозрительно, если учесть, что все они выехали из Франции совершенно беспрепятственно. Без всякого труда они так же возвратились назад во Францию. Характер и цели этой поездки, таким образом, стали совершенно ясными.

В то время как паутина гитлеровского шпионажа продолжала опутывать Европу, в Южной Америке положение гитлеровцев было не таким уж безоблачным. Ряд южноамериканских стран пришел к выводу, что предоставление свободы действий немцам вовсе не отвечает интересам народов Южной Америки.

В Колумбии, например, существовала авиалиния «Скадта».30 германских летчиков, обслуживавших ее, были внезапно уволены, хотя им и пришлось выплатить крупную неустойку. В Перу правительство неожиданно закрыло контору «Люфтганза» и отделение «Трансоцеан Ньюс-Сервис».

Одновременно для обучения вооруженных сил страны были приглашены американские военные инструктора вместо немецких.

В течение первой половины 1941 года немцы были полностью изгнаны из авиалинии «Аэро-Боливиано». Германские позиции в Южной Америке были основательно поколеблены, причем Германию вряд ли могло утешить то обстоятельство, что за спиной у южноамериканских властей действовали США. Эти перемены стали возможны после того, как США предоставили южноамериканским странам некоторые кредиты. В результате весьма упрочилось положение компании «Пан-Америкен эйрлайнс». Что касается немцев, то их продолжали изгонять из различных отраслей торговой жизни, причем в Южной Америке повсеместно чувствовалось решительное противодействие германскому влиянию.

В Чили был принят в июле 1941 года закон о роспуске фашистской партии «Популар Социалист Вангард». В начале августа правительство начало расследование ее деятельности, и вскоре министр внутренних дел объявил, что фашистский заговор был раскрыт накануне его осуществления. Шесть крупных фашистских вожаков уже находились под арестом. Во всех районах, где немцы были сильны, организовали облавы и захватили множество компрометирующих документов. Помимо этого, были обнаружены крупные склады оружия. Некоторые газеты прямо требовали изгнания германского посла Вильгельма фон Шена.

В Перу власти потребовали изгнания Карла Детердинга, сотрудника страховой компании и фашистского гауляйтера. В Кубе полиция конфисковала целый грузовик с документами, фотографиями и картами. Был найден также список наиболее видных членов фашистской «фаланги» и явные доказательства того, что члены «фаланги» действовали в качестве «пятой колонны». Найдены были также инструкции от Геббельса, адресованные «фалангистам», и несколько писем, сообщающих о рейсах германских подводных лодок близ побережья Кубы. Более того, были обнаружены карты укреплений, возведенных на Кубе, и планы постройки аэродромов. Руководители «фаланги» были арестованы.

Одновременно были приняты меры к пресечению подозрительных действий некоторых японских рыбаков, число которых доходило до 500 человек.

В июле и августе 1941 года на Кубе не проходило ни одного дня без того, чтобы не было арестовано несколько немцев по обвинению в «подозрительной деятельности». По Заявлению полковника Мануэля Бенити, начальника гаванской полиции, германские и итальянские шпионы широко использовали для своих целей «фалангу». «Испанская фаланга — наша основная забота», подчеркнул он. В середине августа министр иностранных дел объявил, что все консульства стран «оси» на Кубе закрыты.

В Буэнос-Айресе широкие массы общественности потребовали закрытия клубов, школ, ассоциаций и т. д., которые поддерживались антидемократическими группами, а также немедленного принятия предохранительных мер против подрывной деятельности дипломатических и консульских представителей фашистских стран.

В Венесуэле нефтяные компании организовали бригады борьбы с вредительством. Германские моряки, задержанные в Венесуэле, были взяты под наблюдение.

В Боливии фашисты вели особенно крупную игру. Одно время боливийским военным атташе в Германии был майор Элиас Бельмонте Пабон. Гитлеровцы давно уже считали его своим агентом, а в столице Боливии открыто говорили о нем, как о будущем диктаторе.

Летом 1941 года гитлеровцы, видимо, решили, что время пришло; может быть, они так поторопились потому, что пытались хотя бы частично вернуть позиции, утерянные ими в других южноамериканских странах. Однако еще до того, как они сумели нанести удар, заговор был раскрыт, и было в точности доказано, что во главе его стоял германский посол Эрнст Вендлер.

Большая часть захваченных при ликвидации заговора изобличающих документов исходила от майора Пабона. Они ясно доказывали, что обо всех подробностях реализации заговора было заранее договорено на конференции, созванной еще в марте 1941 года представителем Шахта, бывшим германским посланником в Австрии Куртом Ритом.

За участие в заговоре в Боливии было арестовано несколько офицеров и генералов. Пабон был немедленно выслан; бывший управляющий авиакомпанией «Аэро-Боливиано», немецкий подданный Герман Шрот был арестован. Пауль фон Бауэр, бывший директор этой авиалинии, был выслан.

Арестован был также бывший министр финансов Боливии Виктор Пас Эстенсоро, обещавший гитлеровцам концессии на нефтяные источники. Четыре боливийские газеты, контролировавшиеся Геббельсом, были запрещены.

Вторая штаб-квартира мятежников находилась в городе Кочабамба. Местный германский консул был также арестован.

Германский посланник в Боливии Вендель со своими сотрудниками попытался выехать в Чили, но чилийское правительство воспротивилось этому, и ему поневоле пришлось отправляться в Японию.

В связи с событиями в Боливии аргентинская полиция произвела налет на «Коричневый дом» в Буэнос-Айресе. Были обнаружены документы и переписка, указывающие на то, что Германия причастна к организации пограничных военных инцидентов между Перу и Эквадором.

Другой находкой был коротковолновый радиоприемник, в котором оказались спрятанными шифрованные телеграммы от германского посла фон Термана. Радиоприемник и телеграммы предназначались для Перу. Германский посол отчаянно протестовал против конфискации приемника, но ничего не сказал о телеграммах. Фон Терман объявил даже, что уйдет со своего поста, если не получит удовлетворения. В конце концов, ему вернули приемник, но телеграммы полиция оставила у себя и занялась их расшифровкой. Недовольство фон Терманом в Буэнос-Айресе непрерывно возрастало, и влиятельные группы в конгрессе начали требовать его высылки.

Вскоре Мигель Кулачати, министр внутренних дел Аргентины, принял решение о ликвидации «Высшего националистического совета Аргентины», призванного скрывать и маскировать шпионаж и пропаганду, которыми занимались страны «оси». В результате расследования, произведенного по делу о фашистском заговоре в городе Парана, было обнаружено существование германской военной организации. Вскоре она была ликвидирована. Несколько дней спустя комиссия конгресса объявила об обнаружении «черного списка», составленного гестапо, куда оказались включенными около 300 человек, «не симпатизирующих Германии». Примерно в то же время обнаружилось, что германское посольство получало больше писем и особенно посылок, чем любое другое посольство или представительство в Аргентине. За один только 1940 год оно получило 1300 тыс. писем и посылок общим весом в 61 тыс. фунтов, причем стоимость почтовых расходов составила 27 400 долларов.

После рассмотрения огромного количества документов конгресс, в конце концов, пришел к заключению, что германский посол Эдмунд фон Терман нарушил свой дипломатический статус и по существу руководил всей шпионской деятельностью гитлеровцев и «пятой колонны» в Аргентине. Обсуждение вопроса о том, следует ли парламенту официально потребовать отзыва Термана, вызвал большое возбуждение. Верховный суд указал в своем решении на то, что для высылки имеется достаточное количество оснований. В конце концов, было постановлено официально высылки не требовать, ибо предполагалось, что после столь бурного осуждения всей деятельности фон Термана он все равно будет вынужден покинуть страну.

Однако фон Терман, ранее угрожавший отказом от своего поста, сейчас не проявлял никакого желания осуществить свою угрозу. Даже когда несколько недель спустя, в сентябре 1941 года, лица, сочувствующие фашистам, были подвергнуты аресту по всей стране, и когда последовало разоблачение ряда офицеров в том, что они занимались шпионажем в пользу Германии, фон Терман по-прежнему и не думал уезжать.

Берлин пытался изобразить все эти события в Боливии как инсценировку, организованную Соединенными Штатами, а германским дипломатам во всех южноамериканских странах было предписано разъяснять все происходящее в этом именно духе.

Такого рода беспримерно наглое поведение лишь усилило антигитлеровскую кампанию в странах Южной Америки. В Парагвае был издан декрет, карающий смертной казнью за любую попытку незаконно передать парагвайские земли в руки подданного другой страны. Такое же наказание угрожало всем тем лицам, кто побуждал любую страну к объявлению войны Парагваю.

В Колумбии правительство предприняло шаги к очищению школьной сети от фашистских влияний. Проведение этого мероприятия в жизнь было продиктовано тем, что в армии власти раскрыли заговор, во главе которого стояли фашисты. Последовал арест большого количества лиц. В официальных радиопередачах объявлялось, что гитлеровские агенты пытались разложить армию.

В Мексике было отдано распоряжение о закрытии с 11 сентября 1941 года 15 германских консульств; это явилось ответом на требование немцев отозвать мексиканского вице-консула в Париже и закрыть мексиканские консульства в Норвегии, Голландии, Франции и Бельгии.

В Панаме, наконец, произошел дворцовый переворот, в результате которого президент Арнульфо Ариас, известный своими прогитлеровскими симпатиями, бежал в Гавану. Новое правительство гарантировало Вашингтону всемерное сотрудничество в деле обороны Панамского канала.

Но самым жестоким ударом по гитлеровскому шпионажу в Центральной и Южной Америке явилось опубликование в США так называемого «черного списка», куда вошло около двух тысяч латиноамериканских фирм, связанных со странами «оси». Этот список был распространен «Управлением торговых и культурных связей между американскими республиками», во главе которого стоял Нельсон Рокфеллер.

Вскоре после опубликования этого списка было подсчитано, что деловые фирмы и агентства, связанные со странами «оси», лишились в США более тысячи банковских счетов. Необходимо отметить, что этот список постоянно продолжал пополняться. Неудивительно, что один из немецких комментаторов-экономистов заявил по поводу этого списка, что президент Рузвельт действует так, «как будто он уже находится в состоянии войны».

В Португалии немецкая шпионская сеть также работала уже не столь бесперебойно, как раньше. Основной агент Николаи в Португалии Фред Ланг — человек, более похожий на южноамериканца, чем на немца, и бегло говорящий на пяти языках, — посылал в Берлин не столько донесения, сколько жалобы. Начиная с 1940 года очень много событий в Португалии застало немцев врасплох.

Так, например, во время полицейского налета на помещение кафе «Палладиум» было конфисковано большое количество гитлеровской агитационной литературы на многих языках, упакованной и готовой к отправке в США и Южную Америку.

Однажды полиция появилась даже в конторе туристского бюро «Ситмар», где и обнаружила в подвалах большое количество оружия. Ланг был вынужден обратиться к германскому посланнику, который оказал настолько сильное давление, что, в конце концов, дело было замято. Гитлеровцы объясняли, что оружие находилось там временно, и что оно было предназначено для отправки за границу.

Еще более неприятным для немцев явилось ограбление квартиры некоего Гриммейзена, проживавшего в отеле «Геркуланум». Гриммейзен был «частным коммерсантом» и не занимал какого-либо официального поста. Установив факт ограбления, он сразу поднял отчаянный шум. Прибывшая на место происшествия полиция решила, что дело идет, по крайней мере, о краже миллионов. Когда же потерпевшего попросили перечислить украденные вещи, он поспешно пробормотал какие-то невнятные извинения. Пропажа, — заявил он, — вовсе не так уж велика. Он был как будто даже огорчен тем, что вообще вызвал полицию.

В самом деле, мог ли Гриммейзен заявить полиции о том, что у него украдены важнейшие секретные документы, и что в краже он подозревает английского коммерсанта, жившего в том же доме, этажом выше? Мог ли он заявить, что коммерсант этот, по его мнению, является агентом британской разведки и что он, по-видимому, уже отослал документы в Лондон? Если бы Гриммейзен все это сказал, ему неизбежно пришлось бы ответить на ряд довольно щекотливых вопросов, касающихся в первую очередь его самого.

Фред Ланг и его помощники встречали очень много затруднений. Они были почти совершенно лишены возможности получать данные о кораблях, отплывающих в Англию. Ланг располагал хорошими связями, особенно в международной полиции; у него было много друзей в Лиссабоне и его окрестностях. Но все это в данном случае оказывалось недостаточным. Отплытие английских и союзных кораблей в Англию было окружено такой тайной, что германская агентура не в состоянии была получать нужные данные.

Египет, казалось, был долгое время раем для германских шпионов. Он не объявлял войны Германии, и считалось маловероятным, что он вообще объявит войну. Обходить египетские законы было более чем легко, и британская разведка и британская армия в Египте чувствовали себя связанными по рукам и ногам. Они были прекрасно осведомлены о том, что немцы раскинули в стране шпионскую сеть; они даже знали некоторых немецких агентов, но не обладали властью, достаточной для того, чтобы производить аресты.

И все же, несмотря на столь благоприятные условия, немцы и в Египте не смогли добиться сколько-нибудь существенных результатов. Здесь на их пути стояло египетское население. Египтяне, в особенности молодежь, фактически организовали отряды контрразведки. Они следили за германскими агентами по указаниям англичан. Ни на одну минуту не упускали они этих лиц из-под наблюдения и тем самым всячески препятствовали их действиям.

Что же касается ирландцев, на которых немцы также делали ставку, то можно с уверенностью сказать, что германская разведка имела в Англии несколько сот агентов-ирландцев. Некоторым из этих агентов была поставлена следующая задача: время от времени совершать поездки в Северную Ирландию, затем нелегально перебираться через границу в Ирландию. Прибыв туда, немедленно связываться с германским консульством в Дублине. План был неплох. Единственным его недостатком было то, что он стал известен Скотленд-Ярду. Многие из ирландских агентов отправлялись в Северную Ирландию, но почти ни один не возвращался из этой поездки. В конце концов, после ряда провалов немецкая агентура и здесь вынуждена была сложить оружие. А германский консул в Дублине удивлялся: почему это к нему никто не является?

Значительно более пессимистическими стали также и доклады германского посла в Японии Отта. Он далеко не был восхищен системой японского шпионажа, как его начальник Рудольф Гесс. И его мнение о японцах совершенно расходилось с мнением профессора Гаусгофера. Отт считал, что японцам недоставало «фантазии» и «созидательного духа», а это означало, что в области шпионажа они не могли принимать верных решений.

Иначе говоря, дела Отта шли также весьма неважно. Он получал огромное количество сведений, но качество их оставляло желать много лучшего. Поэтому в начале 1941 года он решил использовать новую форму «сотрудничества». Оно напоминало сотрудничество, которое использовал в Италии заместитель Гиммлера Гейдрих. Отт решил создать собственную организацию и вести шпионаж независимо от японской разведки. Он решил раз и навсегда покончить с просьбами о предоставлении необходимой ему информации. Он решил ультимативно требовать ее, а в противном случае…

Отт так реорганизовал свой аппарат, как будто он сам находился в стране потенциального противника, а не союзника. Штат посольства был увеличен до 250 человек. Вокруг посольства установили круглосуточную охрану из штурмовиков, вооруженных гранатами.

Отт созвал совещание, пригласил на него 138 газетных репортеров, которых Геббельс послал в Японию, и договорился с ними о том, что свою информацию они будут представлять ему — послу, а не своим газетам. (Отметим попутно, что в Токио находилось всего лишь 12 корреспондентов британских и американских газет и телеграфных агентств.)

Отт выписал из Германии техников и специалистов, летчиков и инженеров и устроил их всех в японском воздушном флоте, в японской военной промышленности и японской армии. Он организовал туристов, официантов и женскую прислугу. На крыше посольства он устроил коротковолновую радиостанцию.

Все эти экстренные меры свидетельствовали все о том же: германский тотальный шпионаж и здесь терпит провал

История таинственного полета

Вечером 10 мая 1941 г. Рудольф Гесс вылетел на разведывательном самолете нового типа с заводского аэродрома фирмы «Мессершмитт», расположенного невдалеке от города Аугсбурга в Баварии. Взяв курс на «Дунгвел Кастл» — поместье герцога Гамильтона в Англии, — он избрал для своего полета не самый короткий маршрут, а тот, который позволял обойти зону, охраняемую воздушными патрулями. Находясь на высоте нескольких тысяч футов над местом назначения, Гесс выбросился с парашютом. Его обнаружили лежащим на земле со сломанной ногой.

Мир был потрясен этой сенсацией. Как бы там ни было, но Гесс — один из вожаков фашистской партии и выше его по иерархической лестнице стоит только Гитлер. Считалось, что в случае смерти Гитлера и Геринга Гесс станет «фюрером».

Изредка можно было видеть в печати его портрет, на котором изображен высокий мужчина, атлетического телосложения, с угловатым лицом, упрямым ртом, квадратной челюстью, темными волосами и большими мохнатыми бровями; но еще реже вы могли что-либо услышать или прочесть о нем.

Почему же Гесс бежал в Англию?

Немедленно возникли самые разнообразные слухи. Одни утверждали, что Гесс покинул лагерь фашистов потому, что считал их обреченными; другие считали, что он был против договора с Россией; наконец, третьи полагали, что у него были основания опасаться гестапо. Из Германии сообщалось, что он был психически «неуравновешен» и что вылетел он, вероятно, не отдавая себе отчета в своем поступке. Недоумение мирового общественного мнения еще более возросло в связи с тем, что по «делу» Гесса не было опубликовано никакого официального заявления ни британским правительством, ни Гитлером.

Некоторое время действительно казалось, что никто точно не знает причины, побудившей Гесса вылететь в Англию. Однако в Лондоне несколько человек, даже не входивших в правительство, были в курсе всех этих событий и знали, чем эти события вызваны. Эти люди — руководители английской разведки. Что касается остального мира, то он находился в полном неведении. Даже американская разведка, установившая в ту пору связи с заграницей, вплоть до конца июня не смогла дать правдивого объяснения всей этой истории.

Все началось с писем, якобы исходивших от руководителей фашистского движения «Линк» в Англии и посылавшихся в Берлин через Лиссабон.

В течение весны 1941 года письма посылались все более и более часто. Содержание их не оставляло сомнений в том, что гитлеровцы имеют в Англии много потенциальных друзей, которые были не прочь «сотрудничать» с ними. В письмах настойчиво и не раз указывалось на то, что необходим какой-нибудь весьма значительный жест, чтобы лед неприязни был окончательно сломлен.

Для такого человека, как Рудольф Гесс, этих намеков было достаточно.

Он начал действовать еще до 10 мая… Примерно за три недели до этой даты Гесс посетил в Мадриде генерала Франко. Во время этого визита, состоявшегося 22 апреля, гитлеровцы первоначально сообщили о нем официально, но впоследствии официально же его опровергли, Гесс начал прощупывать почву. Быть может, он даже намеревался переговорить обо всем этом деле с британским послом в Мадриде Сэмюэлем Хором; однако впоследствии было точно установлено, что до такой беседы дело не дошло.

Гесс попытался сделать нечто значительно более эффектное. Он связался с командующим гибралтарским гарнизоном и высказал пожелание приехать в Гибралтар для обсуждения «важного вопроса». Командующий, который не был извещен руководителем разведки из Лондона о существе всего дела, ответил Гессу, что если последний появится в Гибралтаре, то он его расстреляет.

Тогда Гесс послал одного из своих двух личных адъютантов в Лиссабон. Адъютант этот снял комнату в шикарном отеле «Авенидо Палас», неподалеку от вокзала, где останавливалось большинство американцев. Затем в баре этого отеля состоялась беседа, а некоторое время спустя — вторая, на этот раз — в гостиной отеля «Метрополь», и, наконец, третья — в кафе «Чиадо». Три беседы в течение одного дня! Ночью же адъютант Гесса вылетел обратно в Мадрид и представил Гессу обстоятельный доклад. Обо всем этом было отлично известно представителям британской разведки, и все же они были крайне удивлены, когда в эту (ими самими расставленную!) ловушку попался не кто-либо из второстепенных гитлеровских чиновников, а сам Рудольф Гесс!

Тогда на сцену выступил Уинстон Черчилль.

Премьер-министр недолго оставался в неведении. В ту самую ночь, когда Гесс был арестован в Англии, его посетили два сотрудника разведки. Беседа была непродолжительной и, согласно сведениям хорошо информированных лиц, Черчилль был охвачен такой яростью, что разведчикам пришлось поспешно ретироваться.

Черчилль был возмущен вовсе не тем, что в Англии еще существовали люди, которые даже в разгаре войны переписывались с гитлеровцами и пытались свергнуть правительство. Он пришел в бешенство лишь после того, как сотрудники разведки сообщили ему, что все письма писались их собственными агентами и что люди, чьи имена они использовали, сами ничего об этом не знали.

Нет сомнения в том, что Черчилль никогда бы не дал своего согласия на такую опасную игру. Теперь же, анализируя создавшееся положение, он не мог не видеть некоторых выгодных шансов, которые при данной ситуации нельзя было упускать. Вначале Черчилль заявил, что лично будет беседовать с Гессом. Затем отказался от этого своего намерения. Гесса надо было уверить в том, что заговор продолжал существовать, несмотря на его арест, и что заговорщики действуют за спиной у Черчилля.

И вот Айвон Августин Киркпатрик направился в Шотландию, чтобы повидать Гесса. Киркпатрик после пребывания на дипломатических постах в Рио-де-Жанейро, Риме и Ватикане был переведен в Берлин, где находился с 1933 по 1938 г., сначала как первый секретарь британского посольства, а затем как поверенный в делах. Он очень хорошо знал Гесса. Само собой разумеется, что он не имел никакого представления о том, как много писем он «написал» за последнее время Гессу, — пока ему не сказали об этом работники «Б-4».

Во всяком случае, беседа Киркпатрика с Гессом, которая свободно могла сохраниться в тайне, была широко опубликована. Спустя несколько дней Киркпатрик вылетел в Ирландию. Об этой поездке также упоминалось в прессе, хотя в военное время о поездках видных лиц обычно ничего не сообщалось; газеты даже говорили о какой-то «миссии» Киркпатрика. В Дублине Киркпатрик, снабженный письмом от Гесса, встретился с представителями германского посольства. Это было точно подтверждено достоверными английскими источниками.

Конечно, поскольку письмо от Гесса было зашифровано, никто — ни британская разведка, ни сам Киркпатрик — не могли точно знать, о чем в этом письме шла речь.

Что же происходило в это время в Берлине? Поскольку с первого момента пребывания Гесса в Мадриде немецкие фашисты не проявляли никаких колебаний в этом смысле, можно предположить, что Гитлер дал свое согласие на весь этот фантастический план.

Полковник Николаи должен был только знать об этом проекте за несколько недель, а может быть и месяцев до его осуществления. Он должен был знать и о переписке, которая велась через Лиссабон.

По всей вероятности, в Берлине возникло некоторое замешательство, когда в течение известного времени от Гесса совсем не было никаких известий и когда, в конце концов, выяснилось, что он находится в руках британских властей. Но даже и в эти часы гитлеровцы не теряли головы, и все, что они делали в связи с «полетом Гесса», служило только одной цели. Как бы противоречивы ни были их «объяснения», все они преследовали одну задачу: не дать возможности Черчиллю узнать истинную причину прибытия Гесса и содержание поручения, данного ему.

Если рассматривать германские официальные заявления, опубликованные после «полета Гесса», с этой точки зрения, то их, во всяком случае, можно как-то объяснить. Воздерживаясь вначале от каких бы то ни было заявлений вообще, немецкие официальные круги тем самым стремились создать впечатление, что Гесс вылетел без чьей-либо санкции и без разрешения «фюрера». Когда, в конце концов, было объявлено, что Гесс психически «неуравновешен», то этим опять-таки подчеркивалось, что Гитлер якобы удивлен его поступком. Когда был сделан намек на то, что жена Гесса и его близкие друзья арестованы, то впечатление о том, что Гитлер верил в предательство Гесса, еще более усилилось.

Короче говоря, Берлин делал все возможное для того, чтобы затруднить расшифровку этого события. Такой маневр не был вполне безопасным, ибо не только весь мир, но и германское население находилось в состоянии полного недоумения. Это и вынудило Геббельса поспешно начать успокоительную кампанию.

Берлин, вероятно, был весьма удовлетворен первыми же слухами о том, что Гесс, наконец, заговорил и якобы сообщил, что не мог больше переносить «прорусскую политику Гитлера». Немцы сами раздували именно эту версию, так как она помогала скрыть подлинные мотивы «полета».

Так или иначе, следует признать, что англичане хитро сыграли свою роль.

22 июня 1941 года Гитлер вторгся в Россию. Это случилось спустя три с половиной недели после визита Киркпатрика в Дублин. Затаив дыхание, Берлин ждал. Произойдут ли в Шотландии беспорядки, падет ли правительство Черчилля? Берлин ждал 24 часа. Затем Черчилль выступил с речью.

И тогда Берлин узнал, что Рудольф Гесс попал в ловушку и что Гитлер проиграл крупную игру. Первый крупный удар по германской системе тотального шпионажа стал свершившимся фактом.

Федеральное следственное бюро

Борьба за США продолжалась. Летом 1940 года в лагере «Германо-американского союза» в г. Андовер (Нью-Джерси) проводились маневры. По окончании их пять человек из числа участников вернулись в самый крупный в США Пикатинский арсенал, где они работали. Пятнадцать других также возвратились к исполнению своих обязанностей — двенадцать в Национальную гвардию, а трое — на пороховой завод компании «Геркулес» в г. Кенвил.

12 сентября 1940 года на пороховых заводах компании «Геркулес» произошел взрыв. 52 человека было убито и 50 ранено.

На той же неделе произошел взрыв на Пикатинском арсенале. Убито было два человека.

25 сентября произошел взрыв на заводах химической компании «Пенсильвания Индустриал» в г. Клертон, близ Питтсбурга.

5 октября были отмечены взрыв и пожар на химическом заводе в г. Терр-Хоте (Индиана).

30 октября была уничтожена пожаром часть нового здания военного министерства в г. Вашингтон. Рядом со сгоревшими строениями находился штаб управления войсками, откуда посылались шифрованные телеграммы. В результате этого пожара документы, принадлежащие разведке, частично были повреждены, а частично подверглись опасности уничтожения.

11 ноября было уничтожено пожаром военное оборудование стоимостью в 200 тысяч долларов.

12 ноября в городе Вудбридже в течение 50 минут произошли три огромных взрыва. Два завода, принадлежащие компаниям «Юнайтед Рейлвей», были разрушены. Они производили торпеды по правительственному заказу.

В городе Ньюкасл (Пенсильвания) взрывом были уничтожены поселок Эдинбург и пороховые заводы Американской химической корпорации.

17 ноября в Бриджвилле, близ Питтсбурга, взрывом была уничтожена часть завода, принадлежащего Американской химической корпорации. Это был третий по счету взрыв в течение одной недели на заводах, принадлежащих этой компании.

20 ноября был взорван завод, производящий авиационные детали.

22 ноября был взорван крупный нефтеочистительный завод № 4, принадлежащий нефтеочистительной компании «Лайон Ойл Рефайнери» в городе Эльдорадо (Арканзас).

28 ноября был уничтожен взрывом склад в городе Якима (Вашингтон).

28 ноября взлетел на воздух завод компании Дюпон в городе Такома. На территории завода находились склады черного пороха.

2 декабря произошел взрыв динамита в г. Такома.

13 декабря взлетел на воздух огромный резервуар с 10 тыс. галлонов бензина в г. Кантон (Огайо).

14 декабря вспыхнул пожар на нефтеочистительном заводе, принадлежащем компании «Саутпорт Петролеум» в Техасе.

30 марта 1941 года власти США реквизировали 30 кораблей, принадлежавших странам «оси» и находившихся в американских портах. После реквизиции из 30 кораблей 27 были выведены из строя в результате диверсии.

31 марта пожаром, возникшим в порту Нью-Джерси, были уничтожены склады, доки, товарные вагоны, скот и продовольствие, в том числе и товары, предназначенные для Великобритании. Убытки — 25 млн. долларов.

1 июня на самолетостроительном заводе компании «Боинг» в г. Ванкувер центральная часть сборочного цеха и здание управления были уничтожены пожаром.

2 июня четырехмоторный бомбардировщик фирмы «Консолидейтед», подготовленный для доставки в Англию, разбился в заливе Сан-Диего — отказало управление. Следователь фирмы установил наличие вредительства.

4 августа на инструментальном заводе компании «Маджестик» в г. Детройте была совершена кража четырехсот микрометров и других точных измерительных приборов. Поскольку похищение этих микрометров грозило срывом производственных заданий оборонного характера, было проведено официальное расследование, которое установило, что налицо вредительство.

12 августа вредители насыпали песок в масленки механизмов электростанции, принадлежащей одной из крупных американских компаний. Станция обслуживала завод, производивший железнодорожные крепления, подвески для авиационных бомб и другую оборонную продукцию, в том числе экспериментальные бомбы, заказанные непосредственно военным министерством.

В заявлениях ФСБ обо всех этих случаях диверсии и вредительства зачастую вещи не всегда назывались собственными именами, поскольку иной раз прямые улики отсутствовали; но это нисколько не означало, что ФСБ не отдавало себе отчета в том, против кого оно борется и какие методы пущены в ход противником, который не брезгает ничем.

Глава американской разведки Эдгар Гувер ясно представлял себе, что количество германских агентов в США с первого дня войны неизменно увеличивается и что ежедневно на территорию США просачивается некоторое количество новых лазутчиков. Он знал также, где эти агенты находятся.

ФСБ было известно, как сообщал государственный департамент комиссии сената 16 июня 1941 года, что в то время в США было больше шпионов и диверсантов, чем в годы первой мировой войны.

Не проходило и дня без того, чтобы шпионы и диверсанты не действовали активно. Помощник генерального прокурора генерал Турман Арнольд объявил о наличии у него доказательств того, что страны «оси» полностью осведомлены обо всех оборонных планах и всех морских перевозках США. Информацию эту они получают через подставных агентов морских и страховых компаний, действующих в США.

Эдгар Гувер уже давно находился в ожидании нападения на США со стороны германских шпионов, диверсантов и вредителей. Он работал неустанно над улучшением американского контрразведывательного аппарата. В течение последних лет по всей стране были проведены буквально сотни совещаний с местными полицейскими властями.

В течение некоторого времени ФСБ обучало полицейские части научным методам борьбы со шпионажем, вредительством и всем тем, что так или иначе угрожает национальной обороне. Изучались и осваивались также наиболее современные методы защиты крупных промышленных предприятий от диверсий. Все это проводилось в общегосударственном масштабе.

Решающую роль в этом деле играл президент Рузвельт. Он позаботился о том, чтобы все сведения о шпионаже, контршпионаже, вредительстве, подрывной деятельности и нарушении законов о нейтралитете направлялись в ФСБ.

В распоряжении Гувера находилась армия в 150 тысяч агентов. Гуверу помогал его старый сотрудник Хью М. Клегг — помощник директора ФСБ, принявший на себя руководство «Управлением расследования дел о государственной безопасности».

Клегг был не только человеком весьма компетентным в государственных делах, но и деятелем разведки, понимавшим необходимость международного сотрудничества в борьбе со шпионажем. Именно поэтому в начале 1941 года он отправился в Англию, где вел переговоры с руководителями Скотленд-Ярда о более тесном сотрудничестве в области борьбы со шпионажем.

Дальнейшее обеспечение этого сотрудничества содержится в секретных параграфах Гаванского акта (22 июня 1940 года), в котором предусмотрены совместные предохранительные меры против прямого и косвенного вторжения. Согласно этому акту, предусмотрен постоянный обмен сведениями между странами Западного полушария в области контршпионажа.

16 июня 1941 года США нанесли свой первый крупный удар по германской системе тотального шпионажа. В ноте германскому поверенному в делах в Вашингтоне США требовали закрытия всех 22 германских консульств, «Германской информационной библиотеки», «Германского железнодорожного информационного бюро», агентства «Трансоцеан». Мотив был указан один: «непристойная и нежелательная деятельность». Самнер Уэллес — заместитель государственного секретаря — откровенно и ясно подчеркнул, что все эти учреждения действовали в духе, «враждебном безопасности США».

Шаг этот привлек внимание всего мира, поскольку его расценили как предвестник разрыва дипломатических отношений.

Весьма возможно, что к закрытию германских консульств в США было причастно ФСБ. В конце июня им было арестовано 29 лиц по обвинению в шпионаже в пользу Германии и стран «оси». В течение более чем двух лет ФСБ систематически вело наблюдение за некоторыми из этих лиц, собирая доказательства их шпионской деятельности. Некоторые агенты сами маскировались под германских шпионов, посылали радиотелеграммы в Германию, содержащие сведения дезинформирующего характера. Часть арестованных работала на американских пароходных компаниях, занятых перевозкой грузов в Европу и Южную Америку. Были среди арестованных и такие, которые работали на заводах, выпускавших важное военное оборудование. Добытые сведения они посылали не прямо и непосредственно в Германию, а сначала в южноамериканские консульства Германии и другие промежуточные инстанции. «Маленькое казино» в Йорквилле был основным местом встречи гитлеровских агентов. Эдгар Гувер назвал всю эту группу арестованных «одной из самых активных, крупных и опасных групп, с которыми нам когда-либо приходилось иметь дело».

Согласно данным ФСБ, руководителем шпионского центра был некто Фредерик Дюкен. Ему было 63 года, и он всю свою жизнь шпионил против Англии. Это матерый агент полковника Николаи, который, бесспорно, был весьма огорчен его арестом. Во время первой мировой войны Дюкен находился в Южной Америке, где и организовывал взрывы на английских кораблях.

Вслед за Дюкеном был арестован еще ряд гитлеровских агентов. Картина была предельно ясной. И вот 15 июля 1941 года вина за все эти подрывные и преступные действия, направленные против безопасности США, была официально возложена на правительство гитлеровской Германии.

22 июля большинством 41 голоса против 14 сенат утвердил морской закон о борьбе со шпионажем. До этого председатель морской комиссии сената Дэвид Уолш опубликовал ряд неизвестных фактов диверсионной деятельности немцев в военно-морском флоте. Центр морского шпионажа, как заявил Уолш, находился в Сан-Франциско. 400 человек из числа работавших на военно-морских верфях подозревались в шпионаже. По новому закону, на нужды контрразведывательной организации, ведущей борьбу со шпионажем в военно-морском флоте, был ассигнован миллион долларов.

Закрытие германских консульств в США нанесло серьезный удар по всей деятельности германской шпионской агентуры, но полностью не уничтожило ее.

Во время первой мировой войны в этом смысле положение было несколько иным. Стоило парализовать деятельность фон Папена, фон Ринтелена и Риббентропа, как германская шпионская машина в США оказалась разбитой. Немцы, в большом количестве и тогда проживавшие в США, не были организованы и объединены в какую-либо мощную систему. В этом именно и заключалось в данном случае существенное различие между прошлой мировой войной и нынешней. Сейчас все немцы в США были, как правило, организованы, и все должны были выполнять порученные им задания; они подчинялись определенному и крепкому руководству, состоявшему большей частью из американских подданных, официально занимающихся какой-либо почтенной и вполне невинной профессией: коммерцией, медициной, техникой.

Вот почему закрытие германских консульств не означало еще прекращения шпионажа. Вместо консула информацию можно было посылать послу. Если же и это было невозможно, то существовал ведь итальянский посол, японский посол, послы и посланники вишийской Франции, Испании и некоторых оккупированных стран. Наконец, были налаженные связи с германскими миссиями и консульствами в Южной и Центральной Америке.

Сила германского шпионского аппарата состояла в его способности по первому требованию переходить от легального положения к нелегальному. Опыт первой мировой войны, в частности дело Папена, доказал полковнику Николаи, Людендорфу и всему германскому генеральному штабу, что класть все яйца в одну корзинку слишком рискованно. Этот опыт убедил их также в том, что шпионаж, которым руководили одни только дипломатические лица, не оправдывал себя; и немцы перешли на смешанную систему шпионажа — легального и нелегального. С одной стороны, шпионажем занимались посольство, консульство и весь официальный штат; с другой стороны — почти неизвестная организация АО. Такого рода систему шпионажа весьма трудно выследить и еще труднее уничтожить, ибо она была настолько гибкой, что выход из строя одной ее части или одного звена не выводил из строя всю систему целиком. Единственным верным средством в данном случае было тотальное уничтожение всей машины шпионажа в целом. Можно с уверенностью сказать, что к лету 1941 года Вашингтон еще не достиг этой цели. АО еще не было атаковано. Представители «Германского трудового фронта» не были затронуты. «Гитлеровская молодежь», «Ассоциация учителей» и другие многочисленные германские организации все еще продолжали безнаказанно свою деятельность.

Не были еще ограничены в своих действиях и германские журналисты. Их в США насчитывалось очень много, причем большинство из них получало непропорционально высокие оклады и очень крупные суммы на представительство.

Японские консульства также еще функционировали; даже не будучи особенно проницательным, можно догадаться, что германский шпионаж использовал их в своих интересах. Осведомленные лица еще в июне 1941 года знали, что количество немцев, которых можно было встретить в японском генеральном консульстве в Нью-Йорке, постоянно увеличивалось. Мы, конечно, можем только догадываться о том, как далеко зашло сотрудничество партнеров по «оси» в этом отношении. Но нет сомнения в том, что между японскими официальными дипломатическими представителями и руководителями германского шпионажа в США существовала постоянная связь

Более того, весьма вероятно, что многие японские пароходные компании и агентства стали работать на немцев не только в США, но и в Южной Америке, где за гитлеровцами было также установлено строгое наблюдение.

То же самое относится и к испанским фалангистам, которые вели агитационную и шпионскую работу в пользу немцев не только в странах Латинской Америки, но и в США. С недавнего времени в целях избежания «огласки» они стали чрезвычайно осторожны.

И даже в настоящий момент в США еще продолжает существовать немалое количество различных ячеек германского шпионажа. В сентябре 1940 года в Чикаго был созван массовый митинг, организованный, как будто, весьма почтенными американскими организациями. На повестке дня митинга стоял один вопрос: удержание Америки вне войны, а главным оратором выступил небезызвестный Чарльз Линдберг.

Дальнейшим расследованием было установлено, что подлинным инициатором созыва этого «патриотического митинга американцев» был Эрнест Тен-Эйкен — один из руководителей тайной гитлеровской организации в Чикаго. В то время Эйкен служил чертежником в известной чикагской фирме «Брассерт и К0».

«Удержать Америку вне войны» — чьи слова напоминает нам эта фраза? Как ни странно, — Вальтера Шелленберга, руководителя АО в США, о котором в последнее время почти ничего не было слышно. Примерно в середине июля 1941 года иммиграционные власти выдали ордер на его арест. Однако ордером не пришлось воспользоваться, ибо разыскать Шелленберга оказалось невозможным. И немудрено, ибо 15 июля он отплыл в Лиссабон на борту парохода «Вест Пойнт». В официальном списке лиц, выехавших на этом корабле, Шелленберг значился на 7-й странице как сотрудник германского генерального консульства в Нью-Йорке. Запрошенный по этому поводу государственный департамент ответил: Шелленберг был причислен к дипломатическому корпусу на том основании, что германское посольство объявило его финансовым экспертом по займам Юнга и Дауэса. Само собой разумеется, что Шелленберг не имел ничего общего с этими займами.

Позвольте, да разве сам Шелленберг не настаивал всегда на том, что он был американским гражданином? Быть может, он лгал? Или, быть может, он был американским гражданином, и, тем не менее…

Как бы ни обстояло дело, в Америке Шелленберга нет. А ведь в последний раз Вальтера Шелленберга видели в пятницу 22 марта 1941 года в Нью-Йорке. Он сидел в президиуме многолюдного митинга, созванного комитетом «Америка прежде всего». В президиуме! В течение всего митинга он самодовольно улыбался и время от времени помахивал маленьким американским флажком.

«Неизвестные солдаты» шпионажа

В первые недели войны Германии против СССР циркулировало немало слухов об арестах и «самоубийствах» известных гитлеровцев; слухи эти, впрочем, быстро опровергались. Сами по себе они ничего не означали. Важны были причины, их породившие. Обстановка в стране и в лагере гитлеровцев изменилась. На смену недавнему чувству уверенности пришло беспокойство. Геринг, Гаусгофер, Уде и некоторые другие фашисты якобы предостерегали Гитлера против русской кампании и потому навлекли на себя его гнев. Об этих людях как раз говорилось, что они арестованы, «покончили с собой» и т. д. Все это и тогда было маловероятным. Более правдоподобно, что они навлекли на себя гнев Гитлера как раз тем, что не предостерегали его от русской авантюры. Этого же сделать они не могли, так как сами не были правильно информированы.

Русская авантюра Гитлера с первого же часа была обречена на провал из-за недостатка достоверных и полных данных, представленных военной разведкой. По сравнению со сведениями, которыми немцы пользовались перед вторжением в Голландию, Бельгию, Францию и другие страны, вторжение в СССР фактически было прыжком в темноту. Даже сам Гитлер признавался в этом в своей речи 3 октября 1941 года: «Мы не имели представления, — сказал он, — о гигантских размерах подготовки, проведенной этим врагом».

Еще хуже было то, что немецкие шпионы, действовавшие в Советском Союзе, с момента начала войны перестали подавать какие-либо признаки существования.

Таким образом, в то время как германская армия совершала свой поход в неизвестность, начав войну против страны, которая предварительно не была завоевана «тотальным шпионажем», — в это время на западе и на севере происходили непонятные и неприятные события.

Это особенно относится к Франции, где аппарат контрразведки, находившийся в руках гестапо, не справился с поставленными перед ним задачами. Положение было настолько серьезным, что в начале августа вся система контрразведки в оккупированных странах была изъята из рук гестапо и передана в руки военного министерства, т. е. армии. Впервые это стало известно 21 августа, когда в Париже было арестовано 6 тыс. «евреев». Начальник парижского военного округа генерал Гейнрих фон Штюльпнагель упоминался, между прочим, в прессе как руководитель этой операции. Инициатором этой «чистки» среди агентов гестапо, орудовавших во Франции, был, как утверждают, сам Генрих Гиммлер. Одновременно он потребовал от Отто Абеца объяснения по поводу роста антифашистских настроений среди французов.

В то же время днем и ночью английские бомбардировщики во все возрастающем количестве сбрасывали свой груз над оккупированными странами и над городами самой Германии. Могла ли одна только случайность систематически наводить их на пункты, где они наносили Германии самые чувствительные удары? Каким образом удавалось им обнаруживать склады, полные боеприпасов? Каким образом могли они разрушать заводы, производящие точные приборы и особо важные авиадетали? Каким образом они догадывались, где наносить удары по тем самым железнодорожным узлам, которые в данный момент были особенно важны для бесперебойного подвоза боеприпасов на фронт? В те дни полковнику Николаи, вероятно, казалось, что вся Европа стала одной огромной контрразведывательной организацией.

Вряд ли полковнику Николаи спалось тогда хорошо.

Полковник Николаи, вероятно, думал о Бельгии периода первой мировой войны, о Бельгии, ненавидящей германскую оккупационную армию, изобретающей тысячи новых способов оповещения союзников, сообщающей о передвижениях германских войск, об их планах, их силе и слабости.

Игрушечные воздушные шары с важными сведениями, которые попутный ветер относил в нужную сторону; ничего не означающие детские каракули и рисунки, которые в действительности были сложным кодом; сотни, тысячи школьников, стоящих у железнодорожного полотна и считающих эшелоны и вагоны для того, чтобы союзное командование имело точные данные о численности и о расположении германских войск; тысячи уловок, которые могли возникнуть только в уме народа, объятого ненавистью и отвагой. Эти годы — 1914–1918 — были кошмаром для полковника Николаи.

И сейчас ему должно было казаться, что история повторяется!

Германское верховное командование не строило себе иллюзий, когда спустя 25 лет вторично отдавало приказ о вторжении в эти небольшие и беззащитные нейтральные страны. Оно знало наперед, что население этих стран встретит завоевателей не с распростертыми объятиями. Оно отдавало себе отчет в том, что солдатам придется иметь дело с ненавистью, террором и сопротивлением. Может быть, немцы недооценивали силу сопротивления покоренных народов? Может быть, они считали, что безоружный народ не является угрозой для армии, вооруженной до зубов? Наконец, они были уверены в том, что гестапо позаботится обо всем. Гестапо отлично знает, как обращаться с народом, который отказывается покориться.

Гестапо, не теряя времени, приступило к делу. Палачи и агенты приходили в оккупированную страну одновременно с войсками. Они не жалели усилий, но даже их озадачила и удивила ненависть «покоренных народов».

В Польше публичные казни стали ежедневным явлением. В Чехословакии сопротивляющихся ставили к стенке и расстреливали.

В Норвегии концентрационные лагери, пытки, голодная смерть стали повседневным уделом тех, чьи сердца были полны ненависти к немцам.

В течение сентября и октября 1941 года смертные казни в оккупированных странах чрезвычайно участились, а сотни арестов и десятки убийств совершались ежедневно. Истинные масштабы всех этих злодеяний пока еще неизвестны.

Однако весь этот чудовищный террор не приводил к желаемым для немцев результатам.

В Норвегии ненависть к оккупантам все более возрастала. В Голландии патриоты носили запрещенные значки. В Польше они организовали отряды, которые занялись партизанской войной. В Афинах они сняли с Акрополя флаг со свастикой и растоптали его. Во Франции они превратились в глухонемых и, казалось, не замечали германского солдата, когда он обращался к ним с вопросом или предложением.

Все это было весьма неприятно. Но с этим еще можно было либо мириться, либо бороться. Значительно хуже было другое. Люди, которым немцы не пришлись по вкусу, начали шпионить. Шпионаж! Помощь врагу! Теперь гестапо ввело в бой свои силы. Виновные находились, осуждались, казнились.

В 1916 году полковник Николаи пытался бороться со шпионажем в Бельгии путем запрещения населению переезда из одного пункта в другой. Теперь к этому средству гитлеровцы прибегли во всех оккупированных странах. Запрещено было даже переезжать из одной деревни в другую, соседнюю. Это ограничение свободы передвижения было распространено даже на швейцарских и американских консульских чиновников. Все это весьма неблагоприятно и угнетающе отражалось и на самих немцах. Они уже не чувствовали себя так уверенно, как раньше. Теперь против них самих проводилась своего рода «война нервов»; и эта война требовала жертв с обеих сторон.

Чудовище «пятой колонны» и «тотального шпионажа», созданное и воспитанное гитлеровцами, постепенно оборачивалось против них самих. Народы, преданные негодяями, вышедшими из их же рядов, разбитые «тотальным шпионажем», сами становились огромной «пятой колонной» в тылу у немецкой армии. И эта «пятая колонна» терпеливо ждала прихода других колонн — победоносных союзных армий.

Николаи, Гиммлер, Геббельс и другие должны были недоумевать по поводу того, как могло возникнуть такое мощное движение, несмотря на все усилия гестапо и эсэсовских отрядов и вопреки этим усилиям.

…В темные ночи маленькие быстроходные английские моторные лодки пересекали канал и приставали к французскому или бельгийскому берегу. Из лодок выходили на берег агенты британской разведки. Их встречали несколько мужчин или женщин. Краткий разговор, поспешно переданные инструкции или письма, быстрое рукопожатие, и лодка вновь исчезала в ночной темноте.

.. Самолет летит над Голландией. Он сбрасывает человека с парашютом. Немецкий часовой спешит к месту приземления парашютиста. Когда он доходит, то обнаруживает трех крестьян-голландцев. Один из них без пиджака, другой без рубахи, третий без ботинок и брюк. Они уверяют часового, что не видели никакого парашютиста.

.. Три немецких офицера останавливают автомобиль на Елисейских полях в Париже. Они приказывают шоферу отвезти их на аэродром, находящийся в предместье города. Готовый к отлету самолет стоит под охраной германских солдат. Офицеры садятся и улетают. Спустя полчаса охрана убедилась в том, что она позволила бежать трем сотрудникам английской разведки.

В Осло, Тронхейме и во многих других небольших пунктах побережья норвежцы ведут усиленное наблюдение за всеми передвижениями немецких войск, выгрузкой снаряжения, типами самолетов и т. д. Ночью они рассказывают об этом своему соседу — рыбаку, а тот выезжает в море. В море он встречает моторную лодку с человеком, которому и передает все узнанные им сведения.

Тайные радиопередатчики в Голландии оповещают английский королевский воздушный флот о том, куда летать, сообщают о сосредоточениях войск, складах боеприпасов и замаскированных аэродромах.

В Бельгии два немецких солдата подверглись ночному нападению на безлюдной улице и были избиты до смерти. Их голые тела нашли на следующий день. Что касается военной формы этих солдат, то ею сейчас пользуются агенты разведки.

Таким образом, можно сказать, что в тылу у всей немецкой армии на Западе действует стихийно возникшая и с каждым днем все более возрастающая и организованная сеть шпионажа! Европа кишит шпионами, которые скрестили оружие с гитлеровскими рыцарями «тотального шпионажа» и наносят им все возрастающие по своей чувствительности удары!

Но настанет день, и эти «неизвестные солдаты» шпионажа станут неизвестными героическими солдатами огромной армии освобождения Европы, свергающими тиранию гитлеризма в открытой борьбе на поле боя!

Лучшие сайты для торговли бинарными опционами в плюс:
  • Бинариум
    Бинариум

    1 место — лидер рейтинга! 100% надежность и честность брокера. Лучший выбор для новичков!

  • ФинМакс
    ФинМакс

    Хороший брокер с большим количеством торговых инструментов!

Добавить комментарий